Дождь кончился. Слабо светилась луна. Теперь ясно были видны силуэты людей. «Эти ли?.. Нет, верно, из Милана пришлют других. Должно быть, уже выехали... Из револьвера? Лишь бы не вешали!.. А может быть, все-таки чудо? — подумал он и тяжело повалился в кресло. — Я думал об ошибке. В чем была ошибка?.. Да, поверил психопату, хитрому, как все психопаты, не расстрелял предателя, подготовил недостаточно дивизий, это так, что еще? Военные ошибки? Но я не военный, и если так ошиблись генералы, даже наименее глупые, то откуда же было знать мне? И я говорил Гитлеру, что надо занять всю Францию, что надо войти в Испанию, не обращая внимания на болвана Франко, что надо захватить Гибралтар. Я говорил Роммелю, что под Аламейном держаться нельзя, я предлагал закрепиться на линии Марса Матрук, он только презрительно улыбался: штатский, да еще итальянец, сможет рассуждать о военных делах... У Гитлера была выигранная война, если бы он не посадил себе на шею пятнадцать миллионов казаков... Они издевались пять лет тому назад, что я прихожу на помощь победителю! Конечно, я пришел на помощь победителю, и другой политики у Италии быть не могло. Но я не угадал победителя, в этом все дело. Надо было ждать, торговаться, торговать, чтобы эти ломбардские крестьяне мирно богатели на чужой войне и благословляли мое имя. Выступить мне надо было два месяца назад на стороне демократий, и они проглотили бы мой фашизм, как проглотили коммунизм Сталина, и эта моя политика не была бы безнравственной и преступной. А если бы Гитлер победил, то историческая болтовня Черчилля стала бы смешным анекдотом, он недолго сражался бы на берегах, на холмах, на улицах: Англия заключила бы мир... Да, да, все, все обман! — думал он с ненавистью и отвращением. — Ничего не жаль... Ничего нет!»

В тяжелом сне он видел Гранди, кардинала, фельдфебеля, врача, когда-то его лечившего, Эдду, Чано. Они говорили бессмысленные слова, бессмысленно переходили друг в друга. Кардинал мягко убедительным голосом сказал: «Я ей передам» — и передал ему револьвер калибра 7.65, из которого была разрушена Герника. «Кавальере Бенито Муссолини!» — пошутил Чано на улице 24 Мая, по которой ходили вооруженные люди. Очень болела голова, из нее, скользя, выходило что-то тяжелое, окровавленное, это был его рассудок, и он издевался над ним: «Сумасшедший! Теперь сумасшедший!..» Он в ужасе выскочил в окно, в него выстрелили из ручного пулемета, он упал — и с криком проснулся. Издали доносился колокольный звон. «Что это?.. Что случилось?..» Нижняя часть лица у него тряслась. В комнату слабо пробивался дневной свет. На столе в заплывшем углублении подсвечника догорал фитилек. Клара тоже проснулась от сильного удара двери, привстала и, мигая, на него смотрела. «Что?.. Что?.. Они?..» — спрашивала она растерянно. Он не отвечал. Тем самым странным мутным взглядом остановившихся глаз смотрел на то место стены, где висела увеличенная фотография солдата в мундире 1914 года.

Утром хозяин постучал в дверь. Никто не ответил. Он прислушался. Как будто что-то шевельнулось на кровати. Постучал опять, вошел и остановился, чуть не выронив подноса из рук.

— ...Нет, нет, это завтрак! — говорила сидевшая на кровати женщина в черной шелковой пижаме. — Это завтрак! Чудный завтрак... Отлично, спасибо!.. Да, да, мы давно не спим... Мы отлично спали, чудные кровати... Мы вам страшно благодарны... Какой у вас милый дом! И молоко, да?.. Ах, как мы вам благодарны!..

Хозяин, не говоря ни слова, поставил поднос на стол, у которого сидел грузный человек с трясущейся челюстью, и попятился назад. За дверью он ахнул, хлопнул себя по лбу и побежал.

Она тотчас заговорила опять. Да, она немного устала, но это пустяки, лишь бы не слишком устал он, все будет отлично, он увидит, они утром же и уедут, но теперь надо закусить, ах, это полента! Она страшно любит поленту, а вот молока ей совсем не хочется, он должен выпить все молоко, так велели доктора, кажется, молоко чудное, ну да, деревенское, непременно надо закусить, в Швейцарию долго ехать, впрочем, нет, это совсем близко, но там его облепят журналисты, сначала надо принять ванну, в швейцарских гостиницах и теперь кипяток, конечно, круглые сутки, они чудно отдохнут, ему непременно надо соблюдать режим, непременно! — говорила она, изредка исподлобья на него поглядывая и тотчас отводя глаза. Подбородок у него все трясся — трясся до его последней минуты.

За дверью послышались шаги: тяжелые и вместе крадущиеся. Клара с подавленным стоном закрыла одеялом голову. Он, точно с трудом что-то вспомнив, встал, хотел последним усилием принять вид дуче, но не принял и тем же бессмысленным взглядом уставился на дверь. Оба почувствовали, что кто-то за дверью смотрит в скважину замка. Дверь вдруг с необычной быстротой растворилась настежь, и на пороге появились люди. Первый из них остановился, как статуя, направив ручной пулемет в сторону кресла.

Валерио и сам не понимал, зачем навел пулемет, когда цель его заключалась в том, чтобы обмануть Муссолини. Но так у него вышло: это был пулемет народного правосудия. Что-то черное задергалось на кровати. Полковник впился глазами в невысокого грузного человека. По случайности он до того никогда его не видел.

— Я... пришел... вас освободить! — опустив пулемет, наконец сказал он с особенной, значительной расстановкой. По его бледности, по неестественной интонации его голоса, по невнятным, несмотря на торжественный тон, словам легко было догадаться, что он говорит неправду. Освободитель так не вошел бы, да и не мог бы ворваться а дом без борьбы. Но, по-видимому, Муссолини уже почти ничего не соображал. Долго, до самой этой ночи, он жил в надежде на чудо. Теперь чудо было перед ним.

— Правда?..

Клара ахнула и села на постель. Если он поверил, она должна была верить. «Неправда... Пришли убить...» Этот человек в мундире защитного цвета, с тремя звездочками, с трехцветной эмблемой на кепи, был не похож на друга, был не похож и на офицера.

Она тотчас опять заговорила, еще быстрее, еще бессмысленнее, чем прежде, но все тише, все невнятней. Конечно, она знала, она твердо знала, она ни одной минуты не сомневалась, ну разумеется, его спасут, ах, какое счастье, зачем было волноваться, разве у кого-либо может подняться рука на дуче, у них, верно, есть автомобиль, лишь бы хороший, а то у него боли, надо в Швейцарии остановиться в первой же гостинице и позвать доктора, и, главное, молоко, но надо скорее одеться, ей стыдно, как же при мужчинах, может быть, они на минуту выйдут, задыхаясь, говорила она, наклонившись к туфлям на полу и все так же бросая быстрые взгляды на него, на человека с пулеметом, на стоявших за ним людей.

— Вы не барышня, — прервал ее грубо Валерио, не справившийся с ролью освободителя.

Она вдруг замолчала и, раскрыв рот, откинув набок голову, снизу смотрела на него расширенными глазами. С минуту в комнате была мертвая тишина.

— Куда?.. Куда вы хотите ехать? — невнятно спросил Муссолини.

— Вы вооружены? — спросил полковник.

Его голос, вопрос, глаза ясно говорили: «Пришел убить». Они молча в упор смотрели друг на друга. Затем оба поспешно отвели глаза. «Я сейчас, одна минута... Как досадно, у меня порвался чулок... Мыться будем в Швейцарии... Вот, вот я и готова, я всегда одеваюсь быстро», — полушепотом говорила Клара.