– Ты хочешь сказать, что в родах есть нечто иррациональное?

– Ну, во всяком случае, нечто примитивное. Ибо только примитивный мозг, так называемый мозг земноводных, существовавший еще в ту эпоху, когда мы были рыбами, а потом вышли из воды, знает, как нужно рожать. Это он контролирует страх и способность рассуждать здраво, побуждает роженицу переступать границы приличия.

Я едва удержался от хохота. С чего это мне стало так смешно – уж не от смущения ли? Или от сознания, что мое примитивное начало никогда не могло взять верх над моим рацио?

А Бастьен продолжал свою лекцию:

– Именно твое примитивное начало позволяет тебе стать единым целым с существом, находящимся у тебя в животе, вместе с которым ты совершишь этот великий труд рождения.

– Погоди-ка, ты понял, что сказал? У меня в животе?

– Я пережил три беременности, Сезар, как будто сам родил.

– А ты пошел бы на это, если бы представилась такая биологическая возможность?

– Звучит заманчиво, – ответил он и, подцепив оливку, начал жевать ее, глядя куда-то в пространство. – У беременности есть свои трудные моменты, в частности, эти жуткие родовые муки – правда, теперь их облегчает перидуральная анестезия, – но зато есть и эта мощная, мистическая связь женщины с ее ребенком, недоступная ни одному мужчине…

И он состроил загадочную мину.

– Ну, договаривай!

Он улыбнулся:

– Тебе это должно понравиться – вспомни свои излюбленные занятия поэзией, перед тем как ты подался в журналистику. У Бодлера есть в одном эссе фраза насчет женщин…

– «Женщина естественна, то есть ужасна». Ты эту имел в виду?

– Точно. Ну так вот, я думаю, что Бодлер изменил бы свое мнение, узнай он следующее: эндорфины – это природный наркотик, по составу очень близкий к морфину. Женщина передает их зародышу и таким образом навсегда привязывает его к себе, примерно так же, как наркодилер привязывает к себе наркоманов, сбывая им свое зелье.

– Значит, мы, мужчины, бессильны с ними соперничать?

– Ну вот, теперь ты понял. Так что наберись терпения и стойко переноси свои горести. То, что сейчас происходит в ее теле, называется не мятежом, сэр, а великой революцией.

– Ну ладно, лишь бы только меня не гильотинировали.

– Вот теперь закажем еще по мохито.

Бастьен забыл упомянуть еще один гормон – адреналин. Этот гормон вырабатывается страхом или ощущением опасности, даже воображаемой, и, попадая в кровь, искажает черты лица, провоцирует учащенное сердцебиение и неконтролируемый гнев.

Я вернулся домой позже обычного. Уже и не помню, из-за чего – то ли нужно было отсылать материалы, то ли затянулось собрание. А может, прямой эфир или похищение наших специалистов, работавших в Сахаре. Нет, вспомнил: длинная беседа с одним балканским художником, с которым я встречался раз в неделю, решив разгадать тайну его женщин с ярко-синими волосами и мертвенно-бледными лицами, написанных красками, куда он подмешивал пепел от своих сигар.

Воздух был напитан пыльцой и озоном. Сидя в автобусе, я любовался в окно расцветающим летом с его девушками в коротеньких юбочках и парнями в майках, которые не желали думать о своих офисах, о государственном долге Германии или о сирийском городе Алеппо, где противники молотили друг друга из пушек и гранатометов.

Алеппо… Когда-то я парился там в хаммаме, в Старом городе, где меня массировал усатый гигант-банщик, – кто знает, может, в настоящий момент стреляющий из «калаша» по вертолетам Асада…

Мировые устои шатались, люди непрерывно говорили о Боге, том, который поможет Америке, поддержит суннитов в Сирии. Наверное, у Бога скопилось столько дел, что при всем своем могуществе он не успевал с ними управиться. Да, миру приходилось плохо, так что в этой ситуации производить на свет ребенка (который, кстати, об этом не просил) было, видимо, чистым безумием.

Большинство людей вокруг меня носили наушники. Они слушали музыку, но мне казалось, что этим они отгораживаются от мира, чтобы хоть как-то его переносить. Воздух сиял в солнечном свете, деревья Монмартра уже благоухали свежей листвой, и я бегом, с легким сердцем, поднялся на пятый этаж, даже не представляя, что меня ждет.

Пас сидела в гостиной с ноутбуком на коленях, в моей рубашке, расстегнутой на выпуклом животе. При одном только взгляде на жену я почувствовал себя счастливым, несмотря на «Nisi Dominus» [144] , гремевшую на всю квартиру. Непрерывный бас, виола, контр-тенор – от этой кантаты Вивальди, возглашавшей, что без Господней помощи ничто не может быть воздвигнуто, у меня всегда мороз по коже пробегал.

– Все нормально? – спросил я.

Пас вздрогнула: она не слышала, как я вошел. И моментально захлопнула крышку ноутбука, лежавшего у нее на коленях под нависавшим над ним животом, который, наверное, скрывал от нее нижнюю часть экрана.

– Да, а у тебя? – неохотно отозвалась она.

– Прекрасно!

Я сел рядом, приобняв ее за плечи, и начал рассказывать о балканском художнике, зная, что ей нравились его работы. Потом, сочтя музыку слишком громкой, я потянулся к пульту, чтобы приглушить звук. Пас тут же вскипела: