На самом деле это я был счастлив. А Пас… Она выглядела какой-то отсутствующей, угнетенной. Я понимал, что дела плохи, по смехотворно малому количеству твоих снимков. Но этого ты тоже не должен знать. Все-таки она фотографировала тебя, хоть и ничтожно мало. Однажды, когда мы сбежали из Парижа, я спросил: «А где твоя „Лейка“?» «Оставила в городе», – ответила она. Заметь: не «забыла», а «оставила».

Вспоминаю, как ты впервые увидел море. Это было в октябре или ноябре, в Сент-Адрессе, рядом с Гавром, в том месте, где кончается пляж, – его называют «Конец света». Дорожка, идущая вдоль моря, внезапно обрывается перед каменной осыпью. Скала, усеянная окаменелостями, большей частью аммонитами, которые я собирал в детстве вместе с отцом, возносит к небу огромные красно-белые радары, которые вращаются на ветру. Какой-то магический свет, как всегда, заливал окрестности; солнце пронзало серо-голубые облака, и его лучи рассыпались тысячами бликов на поверхности моря, на его зеленых волнах с пенными белыми гребнями, за которыми далеко на горизонте лениво, словно сытые киты, проплывали силуэты нефтяных танкеров. Великолепное зрелище! Соленый воздух бодрил нас, твоя мать стояла рядом, буйный ветер трепал ее черную астурийскую гриву. Она запахивала свой дождевик, укрывая от холода груди, полные молока. Ты, как всегда, висел в «кенгурушке» у меня на животе, уткнувшись мне в шею. Вдали виднелась колокольня Святого Жозефа – эдакая постмодернистская бетонная вышка, вполне объяснявшая название городка – Манхэттен-Приморский. Я подошел к самой воде, осторожно ступая по скользкой рассыпчатой гальке, которую лизали волны, присел на корточки, смочил руку в пене и брызнул несколько капелек тебе на лоб. Ты улыбнулся; твой рот был тогда не шире двух сантиметров.

Мы зашли, все втроем, в музей Мальро [163] – согреться горячим шоколадом. Ночная тьма быстро заволокла импрессионистские полотна. Море, видное отсюда через широкие окна, стало угольно-черным. И только вдали, где был порт, два луча от маяка на дамбе, красный и зеленый, тысячи светящихся лампочек на нефтеперерабатывающем заводе и разноцветные огоньки гигантских танкеров еще свидетельствовали о том, что там кипит индустриальная жизнь. Мы вернулись к машине…

И только в ту минуту, когда я укладывал тебя в переносную колыбельку, до меня дошло, что за все это время мы с ней не перемолвились ни единым словом, если не считать упоминаний о соске и памперсах. Плохо было дело. Очень плохо.

А ведь тогда – и это очень важно, Эктор, – она находилась в зените славы. Своей профессиональной славы. Она ничего мне не сказала. Я узнал об этом несколько позже.

Она снова начала работать. Проводила все дни напролет в студии, куда так и не допустила меня. Ты помнишь мой рассказ о Лувре? Я тогда описал тебе наше ночное посещение музея, наше изумление перед «Спящим Гермафродитом» и приведенную директором пикантную фразу какой-то англичанки, жившей в XVII веке: «Это единственная счастливая пара, которую я знаю!» Я уже рассказал тебе, как у нас тогда все было. Ее восторг, ее «Сюда! Сюда!». Несколько месяцев спустя, уходя с очередного вернисажа, я встретил директора под сводами пирамиды и услышал новость:

– В любом случае, мы с вами скоро встретимся на выставке Пас.

Я был слишком хорошо воспитан, чтобы переспросить его. Но, вернувшись на работу, тут же набрал номер Пас. Зная, что она неохотно разговаривает со мной по телефону, я ожидал услышать автоответчик, но ошибся – она сразу откликнулась:

– Ну, как тебе понравилось?

– Все превосходно. Скажи, пожалуйста, что это за история с твоей выставкой в Лувре?

Она помолчала, затем раздраженно ответила:

– Выставка и выставка, что тут такого?

– Пас, я повторяю свой вопрос: ты действительно выставляешься в Лувре?

Из трубки донесся щелчок и вздох. Это она закурила сигарету. Затем бросила «да» таким безразличным тоном, словно я спросил: «Хочешь стакан воды к кофе?» Я пришел в дикий восторг. Выставка в Лувре – ничего себе!

– Но это же настоящий триумф! – воскликнул я.

Она молчала.

– Что-то не так?

В ответ я услышал, как она выдохнула дым.

– Да нет, все нормально.

– Ты придешь домой вечером?

– Конечно.

– Тогда, может, отпразднуем это втроем с Эктором?

– Как хочешь.

Я сбегал в магазин и накупил всего, что мы с ней обожали. Устроил настоящее пиршество. Бутылка «Marques de Riscal», испанские морепродукты – анчоусы, pulpo in su tinta [164] . Последний хит Hot Chip [165] на платиновом диске заставлял танцевать в вазе роскошные темно-красные георгины, которые я выбрал для нее; их плотные листья источали аромат мокрой травы. Все было готово. Я пригубил вино и чокнулся с твоей бутылочкой; ты сидел верхом у меня на колене, а я распевал, перекрикивая музыку: «Твоя мама выставляется в Лувре! Твоя мама выставляется в Лувре! Ты понял, мой козлик? Выставляется в лучшем музее мира!» И я начал танцевать, держа тебя на руках и глядя в большое каминное зеркало на нашу прекрасную пару – отец и сын. Я положил тебя на диван, продолжая напевать под музыку: «Твоя мама выставляется в Лувре!» И ты смеялся, смеялся.

Прошел час, а ее все не было. Я уложил тебя в кроватку. И конечно, прочитал на ночь сказку. Я прекрасно помню, что это была история про улитку Марго. Марго, любительница приключений, покидала прекрасный сад, полный благоуханных пестрых цветов, уползала в густую изумрудную траву и отправлялась в путешествие – сперва на спине у лягушки, а потом в консервной банке по реке, впадавшей в море, где она впервые угодила в соленую воду и познакомилась со своими кузенами – раками-отшельниками. Ты рассматривал картинки круглыми как блюдечки глазами и тянулся потрогать бумагу, нарисованные на ней листики и лепестки…