шел к Мали и с важностью сказал ему:

— Поздравляю тебя, почтенный чужеземец, с талантами твоего сына. Если бы ты отпустил его со мною в Лассу, он, без сомнения, имел бы большой успех при дворе Великого Ламы.

— Миана— слуга мой,—ответил Мали,— и если его искусство велико, то вот этот, сын мой Андре, обладает более чудесным даром: он умеет усмирять

змей и чудовищ.

— Я слышал об этом, — заметил чайный торговец.—Люди нашего края, ходившие в Индию, говорили, что в долине Ганга можно встретить

знаменитых индусов, которые заклинают "змей и заставляют их повиноваться себе, как домашних животных, но я не доверяю этим басням.

— Ты можешь убедиться в справедливости этих рассказов, — сказал Мали, — если желаешь, мой сын покажет тебе свое искусство.

— Я счастлив, что мне удалось встретиться со столь мудрыми людьми! — воскликнул тибетец.

— Я Тин-то, богатейший купец из Шипки, сделай мне честь, посети меня с сыном и слугой, я буду счастлив разделить с вами мой превосходный

пилав. Я созвал к себе нескольких друзей, и нам лестно будет ваше присутствие между нами.

Мали и молодые люди благодарили Тин-то и пошли за ним в его помещение, состоявшее из

двух комнат караван-сарая. В одной из них уже был накрыт обед. Разостланный на полу ковер заменял сразу и стол и стулья. Пилав, предмет

угощения,— целая гора из риса, баранины и птиц,— стоял в середине на громадном медном блюде, красивые тарелки и чаши из того же металла,

расставленные вокруг, указывали места для гостей.

Тин-то представил натов своим гостям, и каждый обменялся с ними обычными приветствиями.

Затем гости уселись, поджавши ноги, на свои места, и принялись за пилав, накладывая его прямо горстями на свою тарелку, с которой и ели

Тин-то пропел знаменитую тибетскую арию (стр. 165)

без помощи ножей и вилок. Вскоре и блюдо, и тарелки были пусты. Слуги обошли всех с рукомойником, в котором каждый вымыл себе руки,

после чего подали варенья, фисташки, а также пальмовое вино, подаваемое только за десертом, так как во время самого обеда не пьют ничего,

кроме воды.

Когда доброе вино развеселило всех, Тин-то попросил гостей, чтобы каждый из них доставил удовольствие обществу рассказом или пением.

Чтобы подать пример, он велел принести мандолину и, аккомпанируя себе, пропел знаменитую тибетскую арию: „Чи-чу-ча чиримиримири-хо!"

Мали, сидевший по правую руку хозяина дома, рассказал об одном торжестве, происходившем при дворе Пеишвы, и его несколько напыщенные

описания заставили всех тибетцев вытаращить глаза.

Очередь была за его соседом, дюжим татарином, маленькие китайские глазки которого едва виднелись под густыми бровями, торчавшими

из-под ермолки. Он рассказал следующее:

— В течение десяти лет, что я веду торговлю козлиной шерстью между нашей страной и Индией, со мной случалось не мало приключений

при переходе через Гималаи. Но в виду того, что каждый из вас, вероятно, нередко подвергался таким же опасностям, я не хочу смущать наше

собрание слишком мрачными картинами, а после того, что рассказал нам почтенный Мали, уже не легко заинтересовать вас описанием каких бы то

ни было чудес. Между тем, несколько дней тому назад мне удалось недалеко отсюда, в Пандарпуре, присутствовать на великолепных торжествах,

дававшихся именно в честь одного из членов того самого рода Пеишвы, о котором говорил нам почтенный Мали.

— Пандарпур, как вам известно, довольно красивый город, лежащий на другой стороне Синаданты, в очаровательной долине в Гималаях.

— Я прибыл в город рано утром в сопровождении моих носильщиков и вьючных яков и был сильно удивлен необыкновенным оживлением

на базаре. На лавках висели флаги, улицы были разукрашены гирляндами из цветов и повсюду толпились люди в праздничных нарядах.

— Я поторопился добраться до караван-сарая, что мне удалось не без труда по запруженным народом улицам, и спросил у сторожа о причине

такого необычайного празднества. Оказалось, что пандарпурский раджа женит в этот самый день своего сына на принцессе из рода Пеишвы.