Шрифт:
И все-таки кому-то может показаться, что легкой была служба. Да только на Малой земле легкого не было ничего. И ранило-то Дарью, когда раздавала обед. В госпиталь не пошла, так под скалой, отгороженной от морского прибоя мешками с песком, и отлежалась. А собственно лежать было некогда.
Из станицы их трое девчат: Катя Гончарова, Мария Денисова и она. Вместе и стряпали, и стирали, и за пшеничкой вместе ходили. Молотили палками в разбитых домах.
Так уж получилось у Дарьи, что за свою недолгую довоенную жизнь никуда из колхоза не выезжала. И первая же дорога оказалась такой непростой — с десантом морской пехоты на Малую землю. Плавать не умела, и казалось ей, что все страшное — на море, а стоит ступить на землю — и тревоги, опасности кончаются, опять будет мир.
Не знала она, что земля может быть горящей. Не знала и того, что горе уже прописалось в ее хате: после пыток и истязаний фашисты расстреляли отца Федора Никоновича. До сих пор иногда пытается Дарья Федоровна представить, где же хранил отец то оружие, что искали у него гитлеровцы: в дупле ли вербы на огороде или в камышах у речки. Не нашли тогда ничего, не выдал ни отец, ни связной его — матрос.
Теперь в центре станицы в братской могиле их прах. И памятник, каких десятки, сотни на этой истерзанной земле. Но продолжается жизнь Федора Никоновича в памяти людской, во внучках, правнучке, которых выпестовали, согрели щедрое и нежное Дарьино сердце, ее рабочие руки.
После публикации в журнале «Крестьянка» моего очерка «Та единственная страда…» об уборке урожая на Малой земле в июле сорок третьего, в редакцию пришло письмо с Украины. Журналист А. Приходько из Краснограда, что на Харьковщине, сообщал, что «опытный украинский колхозник» Михаил Николаевич Корниенко, который руководил этой уборкой, жив, ему 76 лет, адрес его такой-то.
А после того, как журнал рассказал о судьбах девушек — помощниц Корниенко, которых тоже называл Л. И. Брежнев в донесении, Михаил Николаевич сам прислал мне большое письмо.
«Да, я точно тот Михаил Корниенко, что убирал пшеницу на Малой земле, — пишет он. — Очень рад и благодарен, что помнят о том люди. Служил я в 255-й бригаде морской пехоты. Автоматчиком был. В одном из боев, видимо, уже в июле, меня ранило в голову. В госпиталь ехать я отказался. Командир бригады Потапов приказал санитарке делать мне перевязки на месте. И дней 15 меня в бой не посылали. А потом вызывает Потапов. «Вы колхозник? — спрашивает. — Надо убрать пшеницу». Про пшеницу в расположении нашем я уже слышал. «Есть, — отвечаю, — убрать». Приказу как награде обрадовался. Хлебороб я. От рождения при земле состоял. Семь лет от роду было, когда пошел по найму к куркулям. А стали артели организовываться — вступил в числе первых. И день помню, и год — 15 октября 1929 года.
Крестьянские работы все знаю. Правильно в донесении сказано: «опытный». Бригадиром полеводческой бригады избирали, председателем колхоза. Так до пенсии у земли и был. И еще два годочка проработал.
А на фронте, в армии, с 10 августа 1941-го по 15 августа 1945-го, 4 года полностью. В гости зову однополчан: улица 19 сентября, дом 44. От военкомата — квартал.
Хочется друзей повидать, девчат фронтовых, а еще прошу: расскажите, что с землей той сталось, что за хозяйства там, что за люди живут».
Что сталось с той землей… Что за люди ходят по ней сейчас… Чем живут, что помнят?
Когда, сорвавшись с Мархотхского хребта, летит по Малой земле норд-ост и, без оглядки проскакав по пяти вершинам Колдуна, кубарем скатывается в виноградники, — в такие часы болит у Анны Алексеевны память. Не раны, не контузии — память.
Землю эту Анна Алексеевна Козлова знает сызмальства: это земля ее детства, ее любви и материнства. Отсюда, из Мысхако, на второй день войны ушла она в морскую пехоту. И именно сюда, имея за спиной тяжелые бои за Одессу, Севастополь, ранения и награды, эта маленькая женщина («Детсад!» — сказал, увидев ее впервые, командир батальона) вернулась с десантным отрядом в одну из февральских ночей 1943 года, с которых началась летопись мужества Малой земли.
Нужно было быть не просто смелой, чтобы выброситься на ощерившийся огнем и смертью берег.
Нужно было быть исключительно мужественной, чтобы среди минных полей, когда каждое движение могло стать последним, тянуть связистскую катушку.
И нужно было быть сверх сильной, чтобы запретить себе даже думать о крохотной дочурке, до которой по мирному счету не часы, а всего лишь минуты пути.
Второй в ее жизни десант — уже после ранения — осуществлялся в Мысхако, в сотне метров от дома. Нужно было стать сверхчеловеком…
Тяжелые бои в Станичке и в Мысхако пришлись на ее долю. Тогда «дважды моряки», «трижды коммунисты» скалой стали на пути врага. За личную храбрость в беспрецедентных по жестокости апрельских боях, каждый день которых отдельно увековечен сегодня в совхозном мемориале, удостоена Анна Алексеевна второго ордена Красной Звезды.
В братских могилах на совхозной площади лежат ее боевые друзья, герои-малоземельцы. Стелами, мемориалами, обелисками памяти взошла родная земля. И какой крепости требовались душевные силы, чтобы ежедневно пропускать прошлое через свое сердце. Анна Алексеевна пошла на это — на всю жизнь осталась на Малой земле. Коммунистка с 1942 года, воспитала она трех дочерей — коммунисток.
…В совхозе «Малая земля» закончился рабочий день, Анна Алексеевна подписывает последние наряды, говорим о пережитом. Постепенно ее насквозь прокуренная бытовка вновь заполняется народом, разговор становится общим. Он о земле, о той израненной, перепаханной снарядами и минами, пропитанной кровью, начиненной металлом, ставшей легендарной, священной.
К этой теме и раньше возвращались все мои собеседники, когда в разговоре со старыми крестьянами (а сегодняшний винсовхоз «Малая земля» объединил совхоз и два колхоза довоенной поры) стремилась я постичь природу этого подвига человека и земли.