Обычно Ангел делился такими своими мыслями с партнером, но Луис сейчас витал явно не здесь – глаза вроде как на экране, а мысли одержимы совсем другой игрой. Ангел допил свое пиво. У Луиса стакан был все еще наполовину полон, но в Гоуанусе жизни было куда больше, чем в нем.

– Ну что, закончили? – подал голос Ангел.

– А, ну да, – кивнул Луис.

– Можно, если хочешь, досмотреть игру.

– Где ты здесь нашел игру? – лениво хмыкнул Луис, поведя глазами на экран.

– Ну, где-то ж она должна быть.

– Ну да, где-то же.

Напарники бок о бок двинулись по залитым ярким светом улицам – вместе, но при этом порознь. Возле бара на углу Семьдесят пятой ребята-морпехи зычно окликали фланирующих мимо молодых женщин: на губах улыбки, а глаза так и впиваются. У одного морячка в дверях бара во рту торчала незажженная сигарета. Он тщетно охлопывал себя по карманам, нащупывая там зажигалку или спички, и тут, подняв глаза, увидел приближающихся Ангела с Луисом.

– Мужики, огоньку не найдется? – спросил он.

Луис полез в карман и вынул медную «Зиппо». Мужчина, в его понимании, должен неразлучно иметь при себе две вещи: зажигалку и ствол. Со звонким щелчком Луис зажег «Зиппо», и морячок, машинально загородив огонек левой ладонью, прикурил.

– Благодарю, – сказал он.

– Да нет проблем, – ответил Луис.

– Откуда сам-то будешь? – поинтересовался Ангел.

– Из Айовы.

– Йяу. Чем вообще кто-то из Айовы может заниматься в морфлоте?

– Да вот, океан поглядеть как-то тянуло, – пожал плечами морпех.

– Это да, – кивнул Ангел. – С океаном в Айове небогато. Ну что, нагляделся уже?

Морпех отвел глаза.

– Нагляделся, блин, уже так, что скоро носом хлынет. На всю оставшуюся жизнь.

Он глубоко затянулся и притопнул носком начищенного сапога по тротуарной плитке.

– Во-во, суша, – подсказал Ангел. – Терра фирма.

– Аминь. Спасибо за прикурку.

– Не за что, – сказал Луис, и они с Ангелом двинулись дальше.

– И зачем, интересно, кого-то тянет в морскую пехоту? – вздохнул Ангел.

– Да хрен бы их знал. Айова. Парень, видно, с детства море только на фотках и видел. И решил, что оно создано для него. Мечтатели. Грезят наяву и забывают, что иногда не мешает и просыпаться.

С этой секунды их молчание стало более приязненным, чем ранее, а Ангел внутренне примирился с тем, что происходит, потому что тоже был мечтателем.

Собрание проходило в одном из приватных обеденных залов закрытого клуба между Парк- и Мэдисон-авеню, в претенциозной близости от самой свежей экспозиции музея Гуггенхайма. Никакой таблички или надписи на дверях с указанием сути мероприятия – по-видимому, просто из-за отсутствия необходимости. Те, кто нуждался в координатах места встречи, располагали ими уже заранее. При этом даже случайный наблюдатель сделал бы вывод, что место это с претензией на эксклюзивность: если вам требуется разъяснение, что именно здесь за собрание, значит, вам здесь и делать нечего, поскольку ответ, если и прозвучит, совершенно ничего вам не даст.

В точности специфику клуба истолковать было непросто. Возник он уже несколько позже существующих элитарных местечек в этой части города, хотя сказать, что у него совсем уж нет никакой истории, все-таки было бы несправедливо. Из-за своей относительной молодости это заведение никогда не отвергало перспективных кандидатов по признаку расы, пола или вероисповедания. Не было козырем (или, наоборот, преградой) и наличие большого богатства: среди членов клуба встречались и такие, кто не потянул бы раскошелиться даже на поднос с напитками для собрания. Такое редко встречается в заведении более чопорном, а значит, не столь терпимом (если на то пошло, со всяким бывает) к проблемам с платежеспособностью у некоторых из своих членов.

Напротив, этот клуб руководствовался политикой, которую точнее всего можно было бы охарактеризовать как разумно благожелательный протекционизм, основанный на понимании, что клуб этот существует для тех, кто не любит клубы вообще, имеет слегка асоциальную жилку или же предпочитает, чтобы другие знали о натуре его бизнеса как можно меньше. Пользоваться телефонами в местах общего пользования здесь было запрещено. Разговоры допускались разве что на уровне шепота, да и то такого, какой на слух различают разве что летучие мыши и собаки. Формальный обеденный зал был одним из самых тихих мест для приема пищи во всем городе. Отчасти из-за фактического запрета на любую форму вербального общения, в основном же из-за того, что члены клуба в большинстве своем предпочитали обедать в приватных кабинетах, где всякому бизнесу гарантировалась полная конфиденциальность, ибо клуб обоснованно гордился своими благоразумием и осмотрительностью, даже в смерти.