Сами слушания будут проводиться здесь — из соображений безопасности Троцкого. Его адвокат, мистер Голдман, завтра приедет поездом из Чикаго. Улицу Лондрес перегородили мешками с песком, чтобы перекрыть проезд транспорта. Ожидается, что процесс получит широкую огласку. Столичные газеты уже посвятили «негодяю в наших рядах» несколько экстренных выпусков.

Сегодня был всего один вопрос по-испански — от сеньора Понтона из Лиги Наций (перевод): «Сэр, прошу вас ответить на вопрос наших мексиканских корреспондентов: вы постоянно обвиняете Сталина в недемократичности. Это так?»

Лев ответил: «Да. Была создана номенклатура партийных работников, которые, войдя в состав правительства, отказались от собственного мнения. По крайней мере, они больше открыто не высказывают свою точку зрения. Все приказы на их столах спущены сверху. Эти чиновники ведут себя так, словно партийная иерархия определяет суждения и решения. И все распоряжения, касающиеся государственной политики, поступают сверху и превращаются в команды».

Когда Лев не выступает, он кладет ноги на стол и откидывается на стуле. Сегодня так сильно отклонился назад, что казалось, еще чуть-чуть — и свернет себе шею безо всякого ГПУ. При этом он все слушает. Задумавшись, скашивает глаза к носу и опускает голову, так что подбородок уходит в воротник. Троцкого ничуть не заботит, каким его видят остальные: он так пылко отстаивает свою точку зрения, что кажется, будто все лежащие на столе бюрократические бумажки сейчас загорятся. Так, должно быть, выглядят истинные революционеры.

Отчет о первом дне заседаний завершен и представлен на рассмотрение 12.04.37.

Вопрос сеньора Понтона и ответ Льва попал на первую полосу сегодняшнего выпуска «Вашингтон пост»! Причем так, как перевел Г. Ш.; второй раз диалог процитирован в предисловии редактора к обсуждению суда в Москве и деятельности комиссии. В статье даже приводится описание мистера Троцкого, откинувшегося на стуле; заголовок крупными буквами гласит: «Облик истинного революционера».

Это всего лишь заметки и каракули, переданные вместе с копией перевода, сеньора Фрида. Ужасное потрясение. Первая в жизни попытка перевода да несколько случайных наблюдений — и теперь их читает весь мир? Сегодня утром было трудно сосредоточиться на завтраке. «Да не дрожи ты так, mi’ijo, — заметила Перпетуя, — и сядь. Если тебя в понедельник повесили, значит, неделя началась неудачно».

Да уж, повезло как удавленнику. Двадцатилетний galopino, ничего не смыслящий в политике, мог перепутать «да» и «нет», renunciar [141] и renacer [142] , и что потом? От этого может зависеть ход истории. Что если неверное слово будет кому-то стоить жизни? Неудивительно, что все писатели пессимисты. Поваром быть проще: здесь из-за твоей ошибки человек останется голодным или в самом худшем случае посидит в нужнике.

Но Ван похвалил перевод. За завтраком прочитал статью Льву с Натальей, сразу переводя на русский. Они слушали слова повара и ели сухой хлеб, из-за которого все тот же трясущийся от волнения повар обжег пальцы.

После завершения сегодняшнего заседания Лев подошел к передней двери, чтобы взглянуть на собравшуюся у дома огромную толпу. Там были не только журналисты, но и разномастный рабочий люд — даже прачки. Босоногие головорезы больше не покушались на Льва, узнав из газет, с каким жаром он защищает рабочих и крестьян. Остается лишь опасаться, что на Святой неделе они сбросят с носилок фигуру Иисуса и водрузят на его место Троцкого. Делегация от объединения шахтеров пришла пешком из самого Мичоакана.

Троцкий обратился к толпе по-испански; говорил медленно, но хорошо. «Я здесь потому, что, как и ваш народ, верю в демократию и борюсь за рабочий контроль над промышленностью. Но в пустом пространстве наши усилия ни к чему не приведут». (Должно быть, он хотел сказать «в вакууме».) «Настоящих перемен способно добиться лишь международное движение рабочих за мировую революцию». На этих словах молчавшая весь день толпа одобрительно загудела.

Почти каждый день Троцкий находит время, чтобы позаниматься испанским с местным переписчиком. Вану не нравится, что Лев отвлекается от работы; мол, есть переводчики, которые всегда готовы к услугам. «Поверь старому революционеру: никому нельзя доверять полностью», — возразил Троцкий. Кажется, это была шутка. Однако сегодня, когда Лев выступал перед толпой, стало ясно, что он имел в виду.

Заседания длятся целый день. Мистер Дьюи говорит, что деятельность комиссии подходит к концу, однако народу все прибывает — как иностранцев в доме, так и мексиканцев у дверей. Лев так увлекся процессом, что был бы не прочь, если бы он продолжался, пока солнце не остынет. Сидящий возле него Ван тоже выглядит довольным; похоже, его ничуть не смущает толпа наблюдателей — мексиканских и зарубежных репортеров в мягких фетровых шляпах и рубашках с закатанными рукавами, журналистов, даже писателей, которые следят за каждым движением Вана, когда, запустив длинные пальцы в папку для бумаг, он вытаскивает из стопки документов нужную Льву страницу, помеченную неразборчиво либо словом, либо датой, либо чьим-то именем. Они как отец и сын. Лев и Ван.