Так странно думать, что настал тот самый момент, о котором всю жизнь мечтал Лев: государства открыли друг другу объятия, Америка воспылала братской любовью к Советскому Союзу, наши рабочие выходят на демонстрации, Россия одержала полную и безоговорочную победу. Вот сейчас бы и помочь им сбросить сталинскую диктатуру и завершить наконец демократическую социалистическую революцию, как и хотел Ленин. Впрочем, события могут пойти по другому сценарию, и единство наших народов развалится, точно расколотое полено. Кажется, этого и добивается мистер Черчилль. «От Балтийского до Адриатического моря железный занавес опустился на континент». Впрочем, затем он подсластил пилюлю, тепло отозвавшись о героизме советских людей и товарища Сталина. Но писаки, едва заслышав об этом странном новом занавесе из металла, времени даром не теряли. Этот образ привел их в трепет. Карикатуристы изображают несчастных русских, которые бьются головой о наковальню. Возможно, недели через две они об этом забудут, но пока что это сенсация. Два слова, которые поставили рядом, — «железный» и «занавес», — словно по волшебству взбудоражили холодные умы и горячие сердца.

Сила слова ужасна, Фрида. Иногда мне хочется спрятать свою печатную машинку в ящик со стегаными одеялами. А радио только поддает жару, мастерски усиливая глухие звуки. Случайные два слова, опрометчиво сказанные, могут стать законом. И ведь никогда не угадаешь, какие именно. Теперь вы понимаете, почему я не общаюсь с журналистами.

Иногда мой страх необъясним. Как вы ухитряетесь держаться под пристальным наблюдением стольких глаз? И до чего ничтожны мои заботы в сравнении с вашими. Надеюсь, что операция по пересадке костей, о которой вы упоминаете, вернет вам радость жизни. Я понимаю, что вы ужасно устали, но верю в вашу силу и часто вижу во сне ваши картины.

Ваш друг

Г. У. Шеперд

P.S. Прилагаю рецензию, чтобы вы не заблуждались относительно моего романа.

Дружище Шеперд,

как поживаешь, чертяка? Помнишь меня по гражданской службе? (Разве забудешь котяру Тома!) Надеюсь, с тех пор, как мы с тобой последний раз исполняли свой долг перед Родиной и Искусством, твои дела тип-топ. А то сейчас, куда ни сунешься, везде наткнешься на парня, который только что вернулся из Европы и расписывает, как ему удалось избежать свинцовой пилюли или дотянуть бомбардировщик до аэродрома на честном слове и на одном крыле. Кому охота слушать леденящие кровь байки про Национальную галерею и двух тыловых крыс? Да и что там может случиться: дела идут, контора пишет! Досадно, правда! Эх, будь здесь мой старый приятель Шеперд, уж мы бы порассказали сказок! Например, как в поезде перебрали кофе и на вокзале в Ашвилле едва не уронили на голову мраморную статую Родена.

Когда я увидел твое имя в «Книжном обозрении», я глазам своим не поверил. Ты ли это! А может, какой-то другой Гаррисон Шеперд! Мне и в голову не могло прийти, что тебе не дает покоя слава Шекспира. Но кто знает? В общем, если это действительно ты, черкни пару строк.

До скорого, дружище, не поминай лихом.

Том Кадди

Дружище Шеперд,

Ну и ну, так это действительно ты! Спасибо за звонок, старина. Язык у тебя подвешен будьте-нате. Учитывая, что ты теперь нарасхват, мое предложение, скорее всего, покажется тебе ерундой на постном масле, но раз уж оно всплыло, я решил, что грех отказываться. Госдепартамент вплотную занялся искусством. И не как раньше, когда типы вроде нас с тобой прятали национальное достояние в ящики и таскали их туда-сюда в поместье Вандербильта, чтобы не разбомбили япошки. Теперь решено упаковать несколько десятков картин по списку дяди Сэма и прокатить их по европейским музеям. Специальная заграничная выставка американских художников, чтобы доказать этим задавакам парижанам, что и мы не лыком шиты. Кто-то сбрехнул нашим чиновникам, будто европейцы нас на дух не переносят. Тоже мне новость: Жан-Пьер считает американского солдата неумытой деревенщиной! Сдается мне, едва ли французов это волнует, пока мы латаем дыры в их замках. Но Конгрессу не все равно, а поскольку они у руля, то и решать им.

Вот тут-то и наступает наш черед. Власти подрядили на это дело моего бывшего начальника, Лероя Дэвидсона из «Уокера» [193] . На все про все у него было только 50 тысяч, но Лерой отлично ими распорядился. Лично все выбирал. Его тошнит от зубоскальства европейцев по поводу «душещипательных американских пейзажиков», и он решил им показать, на что способны наши художники. Семьдесят девять картин, в основном современное искусство: Стюарт Дэвис [194] , Марсден Хартли [195] , Джорджия О’Кифф [196] . С ума сойти. Даже Гудрич и «Уитни» согласны с этим. На лето вывесим в Нью-Йорке, а потом на несколько недель перевезем в Национальный музей. Лерой говорит, прежде чем отправлять за границу, надо показать Конгрессу, как выглядит американское искусство.

Вот такие пироги, дружище. Приезжай в октябре в Вашингтон. Ты у Госдепартамента на хорошем счету; Лерой уверяет, что с радостью возьмет тебя, чтобы помочь с упаковкой и пересылкой картин за Атлантику. А если захочешь, поедем вместе с выставкой в Европу. Война закончилась, и теперь-то мы уж точно двинем первым классом, а не на нижней палубе. Больше нам с тобой не придется трястись на ящиках в вагоне; хотя, как показало время, не так уж это было и плохо (как говорит Хоуп, спасибо за воспоминания!) Ты только представь: мы с тобой окажемся в Европе! Будем спать на пуховых перинах. Красота!

Хотя тебе, наверно, и без этих грошей живется неплохо. Но все-таки напиши, если вдруг надумаешь рвануть в Париж.

Пока, дружище.

Том Кадди

Дорогая Фрида,

ваше письмо пришло еще вчера и сейчас лежит, открытое, на столе, точно призрак, обугленный по краям. Вы тут ни при чем; дело не в вас. Самая обычная, нормальная дружеская просьба навестить вас в Нью-Йорке, куда вы прибыли на операцию по пересадке кости. Друг, который обязан вам всем, сейчас же наготовил бы rellenos и контрабандой пронес в больницу, чтобы ускорить ваше выздоровление. Но прошлая ночь пролетела без сна; в голове до утра бродили мысли о грядущем лете и поездке на поезде под пристальными взглядами незнакомцев. О впечатлении, которое сложится у ваших модных друзей из Нью-Йорка, этих американцев, знающих толк во всем на свете. От всего этого пробирал холодный пот.