Алехандро хватается за голову, сжимает виски.

– Да что ты понимаешь в искусстве?! – говорит он, и в его голосе чувствуется ярость.

– Ой, простите… – вмешивается в разговор Жанна. – Мальчики, у меня предложение!

Двое мужчин поворачиваются и вопросительно смотрят на неё.

– Мы идём и идём, но никакого толку, – объясняет девушка, переминаясь с ноги на ногу. – Ночь кругом. Направление не знаем. Может, нам разделиться? Тогда хотя бы один…

Олег в мгновение ока меняется в лице.

– Стоп! – Смолкин медленно растягивает слова: – Я такое уже слышал.

Он поворачивается вокруг своей оси, как «волчок», стараясь прочувствовать обстановку. Вскидывает руки. Кукуруза шумит листьями. Моросит мелкий дождь. Слышится стрекотание сверчков. В небе среди туч стыдливо застрял кусочек жёлтой луны.

Ему хватает секунды, чтобы понять.

– Всё ясно, – с горечью бросает Олег. – Мы никуда не выбрались.

– С чего ты взял? – удивляется Алехандро.

– Это классика, – вздыхает Олег. – Трое людей движутся ночью по полю. По мрачному кукурузному полю. Непонятно куда. Темно. Страшно. Любой звук кажется угрозой. Конца-края не видно. Тут некая девушка говорит, что им лучше разделиться, и спутники идут по одному, каждый в свою сторону, после чего злу легче с ними расправиться. И ещё второй признак, Жанна… Ты же девственница, верно? Отныне всё на своих местах.

– К чему ты клонишь? – хмурит брови Алехандро.

Олег звонко хлопает в ладоши – так, что отдаётся эхо.

– Мы в фильме ужасов, амиго, – с грустью констатирует он. – Неужели непонятно?

Жанна и Алехандро не могут ответить. Из гущи кукурузных стеблей к ним с трёх сторон выходят трое людей в пластмассовых масках клоунов: с красными носами и рыжими искусственными кудрями на висках. В руке каждый держит по широкому ножу для рубки сахарного тростника – мачете. Слышится мерзкое групповое хихиканье.

– Сыграем в игру? – голосом, в котором так и чувствовалась глумливая ухмылка, предлагает первый клоун. Он ниже остальных ростом и горбился, зажимая мачете в ладонях.

– Знаем мы вашу игры, – усмехается Олег. – Бежать по полю наперегонки?

– Сначала мы бросим монетку, – сообщает второй клоун. – Кто из вас умрёт первым.

– У вас всего два варианта, – лениво информирует Олег. – Жанна девственница, а по закону жанра фильмов ужасов она не может умереть. Девушка выживет и убьёт вас.

Клоуны заметно тушуются.

– А что ж нам тогда делать? – писклявым голосом интересуется третий.

– Это зависит от того, кто вы сами, – спокойно объясняет Олег. – Просто друзья-психи, как в «Крике», братья-близнецы, родившиеся от изнасилования медицинской сестры в сумасшедшем доме для ненормальных преступников, или больная на всю голову семья людоедов, пострадавшая от ядерной мутации в стиле «У холмов есть глаза».

Клоуны молчат. Первый чешет в затылке.

– Я не знаю, – неуверенно замечает один. – А группа психопатов из цирка не подойдёт?

– Похоже на артхаус, – фыркает Олег. – Или низкобюджетный фильм восьмидесятых годов, их раньше снимали пачками, типа, «Мой кровавый Валентин». Судя по мачете, перед нами характерный слэшер с бюджетом в пятьдесят тысяч долларов, я такие смотрел по видаку, пока в школе учился. У вас даже одежда, похоже, своя, а не киношный реквизит, что говорит о крайней экономичности ленты. Что ж, тем хуже для нашей троицы: бюджетные слэшеры славятся своей капитальной кровавостью. Ребята, а вы пока не можете сказать, что именно планируете с нами сделать? По-человечески интересно.

Алехандро и Жанна следят за беседой, застыв в полном изумлении.

– Если уж честно, – вздыхает пискля, – к этому моменту вы уже обязаны были разделиться. Теперь, к сожалению, нам придётся импровизировать.

Олег выразительно смотрит на Жанну.

– А дальше, – продолжает клоун, – мы кокнем блондинчика. Затем погонимся за тобой. Ты упадёшь, сломаешь ногу, поползёшь, превозмогая боль, и последнее, что увидишь в жизни, – опускающийся над тобой мачете. После мы побежим за девушкой и отрежем ей голову. Возьмём за волосы, поднимем вверх и начнём сатанински хохотать на всё поле.

– Может, не надо? – осторожно спрашивает Жанна.

Клоун тяжело вздыхает. Даже сквозь маску на его лице читается жалость.

– Голубушка, – извиняющимся тоном увещевает он. – Я бы, честное слово, и рад вам голову не резать. Но никак не могу. У меня мама психическая была, и папа тоже маньяк. Жил с детства вместе с трупами, гости если и были в доме, то всегда только мёртвые. Поэтому, если не возражаете, я вас сейчас убью, а потом буду с вами культурно беседовать. Точнее, с вашей головой. Вставлю в пустые глазницы черепа засушенные тюльпаны, а после…