Довольный, взглянув на Василька, Егор Ефремович заторопил его:

— Ты что стоишь, Василий? Беги быстрей в баню мыться. Для тебя топили. Баржа, в Вожгоре под разгрузкой, долго не задержится… — И выйдя из избы вместе с парнишкой, зашептал ему на ухо: «Счастье, тебе, парень, подвалило. Слушай тетку и будешь как за каменной стеной, в добре и сытости. Что тебе здесь одному горе мыкать»?

Никогда еще не приходилось Васильку одеваться сразу во все новое. И хотя одежда оказалась немного тесноватой, такого костюма у него никогда не было. «Вот бы здорово, если бы меня в такой одежде увидели мамка и сестры!» — подумал парнишка и решил для себя: «Буду слушать тетку».

Пока Василек мылся в бане, у соседей в доме началось гулянье. К кочерге с ухватом Ефросинья Сергеевна, расщедрившись, добавила денег на бутылку, и растроганный Егор Ефимович пригласил ее в гости. А заодно и медсестру Жанну Айвазовну, которая тоже зашла к уезжающим.

Маланья утку тушит, закуски на стол носит. А хозяин, уже хватив немного водочки, лишь командует:

— Маланья, что есть вкусного в подвале и печи, все на стол мечи! Дорогие у меня гостьюшки…

Изба у Егора с Маланьей добротная, из тех, что ставятся, вот уж и правда, на века. В кухне — печь и полати, в горнице — деревянная кровать с пуховыми перинами чуть не до потолка. В переднем углу — старинные иконы.

Сама Маланья за стол не садилась, все хлопотала около печи, самовара да вокруг гостей.

— От чистой души и с почтением к вам! Отведайте моего угощения!

В это время на крыльце дома Василька появился моторист Петраш. Заметив его в окно, Ефросинья Сергеевна встревожилась, как бы он ни увел ее чемодан и сумку. Оказалось, что Петраша бригадир нарядил помочь уезжающим погрузить вещи в баржу и забить окна теперь уже колхозного дома досками. Узнав, в чем дело, Ефросинья Сергеевна забивать окна разрешила только после отъезда.

Упаковывать оказалось нечего. Ефросинья Сергеевна брала с собой лишь две подушки, матрац и одеяло — спать в барже. И Петраш, бечевкой связав их, отнес к берегу. Хотел заодно забрать и чемодан, но хозяйка воспротивилась:

— Это вместе со мной.

Петраша пригласили за стол. За бутылкой пошла другая. Третью купил в лавке сельпо сам Петраш, когда ходил домой за гармошкой, как-никак — проводы. Даже семидесятилетний Егор Ефремович, только что пройдя неблизкий путь до чума и обратно, и тот, залпом осушив полстакана водки, пошел выделывать ногами кренделя, отплясывая «русского».

В молодости он был отчаянным плясуном, чем и покорил сердце Маланьи. Вот и сейчас, проходя мимо пляшущего мужа, она, притопнув каблуком, спела:

Не сдержалась птичкой выпорхнула из-за стола двадцатидвухлетняя Жанна Айвазовна и пустилась с дедом в перепляс. За два года работы в деревнях Лешуконии она научилась петь, плясать и выпивать по-северному.

Вовсю наяривал гармонист Петраш. Но вот двухрядка всхрапнула в последний раз и смолкла.

— Ну, Ефремович, и тряхнул ты стариной! Даже я упарился.

Ефросинья Сергеевна заботливо вытерла пот с лица гармонисту своим свежим носовым платком, и они с Жанной Айвазовной, тесно прижавшись с двух сторон к приглянувшемуся им мужику, запели частушки:

Не отстала от них и хозяйка Маланья:

Выходивший проветриться на крыльце Егор Ефремович вернулся в избу и, наполнив рюмочки женщинам, налил также по полстакана водки себе и гармонисту.

— Да что вы, Егор Ефремович, ведь мы все пьяны будем, — попыталась удержать его Ефросинья Сергеевна.

— А пьян да умен — так треугодье в нем, — с гордостью заявила хозяйка, ставя на стол чугунок с горячей рассыпчатой картошкой и тушеную утку. Ешьте, гости дорогие, ешьте!

— Под такую закусь да с такими кралями можно и ведро опрокинуть не охмелев. Разве ж от счастья… Петращ одновременно с двух сторон прижал к себе огромными ручищами Ефросинью Сергеевну и Жанну Айвазовну.

И те, довольнешенькие от такого проявления внимания, аж взвизгнули.