И он челом своим умнейшим тогда же, на исходе дня, припал к ногам твоим умершим и закричал: "Прости меня!"

САДОВНИК

Я не скрипеть прошу калитку, я долго около стою. Я глажу тонкую калину по загорелому стволу.

И, притаясь в листве веселой, смеюсь тихонько в кулаки. Вот он сидит, мой друг высокий, и починяет башмаки.

Смешной, с иголкою и с дратвой, еще не знает ничего, а я кричу свирепо: "Здравствуй!" и налетаю на него.

А он смеется или плачет и топчет грядки босиком, и красный сеттер возле пляшет, в меня нацелясь языком.

Забыв в одной руке ботинки, чудак, садовник, педагог, он в подпол лезет и бутылки из темноты мне подает.

Он бегает, очки роняя, и, на меня взглянув тайком, он вытирает пыль с рояля своим рассеянным платком.

Ах, неудачник мой, садовник! Соседей добрых веселя, о, сколько фруктов несъедобных он поднял из тебя, земля!

Я эти фрукты ем покорно. Они солены и крепки, и слышно, как скребут по горлу семян их острых коготки.

И верю я одна на свете, что зацветут его сады, что странно засияют с веток их совершенные плоды.

Он говорит: - Ты представляешь быть может, через десять лет ты вдруг письмо мне присылаешь, а я пишу тебе в ответ...

Я представляю, и деревья я вижу - глаз не оторву. Размеренные ударенья тяжелых яблок о траву...

Он машет вилкою с селедкой, глазами голодно блестит, и персик, твердый и соленый, на крепких челюстях хрустит...

ЛУНАТИКИ

Встает луна, и мстит она за муки надменной отдаленности своей. Лунатики протягивают руки и обреченно следуют за ней.

На крыльях одичалого сознанья, весомостью дневной утомлены, летят они, прозрачные созданья, прислушиваясь к отсветам луны.

Мерцая так же холодно и скупо, взамен не обещая ничего, влечет меня далекое искусство и требует согласья моего.

Смогу ли побороть его мученья и обаянье всех его примет и вылепить из лунного свеченья тяжелый осязаемый предмет?..

x x x

Человек в чисто поле выходит, травку клевер зубами берет. У него ничего не выходит. Все выходит наоборот.

И в работе опять не выходит. и в любви, как всегда, не везет. Что же он в чисто поле выходит, травку клевер зубами берет?

Для чего он лицо поднимает, улыбается, в небо глядит?

Что он видит там, что понимает и какая в нем дерзость гудит?

Человече, тесно ль тебе в поле? Погоди, не спеши умереть. Но опять он до звона, до боли хочет в белое небо смотреть.

Есть на это разгадка простая. Нас единой заботой свело. Человечеству сроду пристало делать дерзкое дело свое.

В нем согласье беды и таланта и готовность опять и опять эти древние муки Тантала на большие плеча принимать.

В металлическом блеске конструкций, в устремленном движенье винта жажда вечная - неба коснуться, эта тяжкая жажда видна.

Посреди именин, новоселий нет удачи желанней, чем та не уставшая от невезений, воссиявшая правота.

x x x

Влечет меня старинный .слог. Есть обаянье в древней речи. Она бывает наших слов и современнее и резче.

Вскричать: "Полцарства за коня!" какая вспыльчивость и щедрость) Но снизойдет и на меня последнего задора тщетность.

Когда-нибудь очнусь во мгле, навеки проиграв сраженье, и вот придет на память мне безумца древнего решенье.

О, что полцарства для меня! Дитя, наученное веком, возьму коня, отдам коня за полмгновенья с человеком,

любимым мною. Бог с тобой, о конь мой, конь мой, конь ретивый. Я безвозмездно повод твой ослаблю - и табун родимый

нагонишь ты, нагонишь там, в степи пустой и порыжелой. А мне наскучил тарарам этих побед и поражений.

Мне жаль коня! Мне жаль любви! И на манер средневековый ложится под ноги мои лишь след, оставленный подковой.

БОГ

За то, что девочка Настасья добро чужое стерегла, босая бегала в ненастье за водкою для старика,

ей полагался бог красивый в чертоге, солнцем залитом, щеголеватый, справедливый, в старинном платье золотом.

Но посреди хмельной икоты, среди убожества всего две почерневшие иконы не походили на него.

За это - вдруг расцвел цикорий, порозовели жемчуга, и раздалось, как хор церковный, простое имя жениха.

Он разом вырос у забора, поднес ей желтый медальон и так вполне сошел за бога в своем величье молодом.

И в сердце было свято-свято от той гармошки гулевой, от вин, от сладкогласья свата и от рубашки голубой.

А он уже глядел обманно, платочек газовый снимал и у соседнего амбара ей плечи слабые сминал...