Так как в обычную Угадайку нельзя играть вдвоем, мы изобрели свою собственную Почетную Угадайку. Один рисует, а второй имеет честь угадать. Если угадываешь правильно, то первый набирает очки.

Я прищурилась.

– Мы играем в Скрэббл, и в этот раз я выиграю, - говорю я уверенно, хоть шансов выиграть у меня нет. За все годы, что мы играем в Фонетический Скрэббл, я никогда ее не побеждала. В последний раз я была близка к победе. Но потом она полностью сокрушила меня на финальном слове

– Хорошо.
– Она качает головой с поддельной жалостью.
– Все, что ты захочешь.

Она прикрывает сверкающие от смеха глаза и слушает через стетоскоп.

Оставшуюся часть утра мы печем традиционный именинный пирог из ванильного бисквита с ванильным кремом-глазурью. После того, как пирог застывает, я наношу непомерно тонкий слой глазури, достаточный, чтобы покрыть бисквит. Мы обе больше любим пирог, чем глазурь. Для украшения я рисую от края до края восемнадцать глазированных маргариток с белыми лепестками и белыми сердцевинами. По бокам вырисовываю белые занавески.

– Идеально.
– Мама заглядывает через мое плечо, как только я заканчиваю.
– Прямо как ты.

Я оборачиваюсь к ней. Она улыбается мне широкой гордой улыбкой, но глаза ее сияют от слез.

– Ты. Невыносима, - говорю я и размазываю по ее носу солидную порцию глазури, из-за чего она только смеется и еще больше плачет. Обычно она не настолько эмоциональна, но мой день рождения всегда заставляет ее чувствовать себя одновременно и сентиментальной, и веселой. А если она сентиментальна и весела, то и я тоже такая.

– Я знаю, - говорит она, беспомощно вскидывая руки в воздух.
– Я совершенно жалкая.

Она притягивает меня в объятия и сжимает. Глазурь попадает на мои волосы.

Мой день рождения является одним днем в году, когда мы обе острее осознаем мою болезнь. Все дело в осознании хода времени. Еще один год болезни и никакой надежды на выздоровление. Еще один год без всяких подростковых штучек - ученических прав, первого поцелуя, выпускного, первого жестокого разочарования, первого мелкого ДТП. Еще один год того, что моя мама только работает и заботится обо мне. В каждый любой другой день эти упущения легче игнорировать.

Этот год посложнее предыдущего. Может потому, что мне теперь восемнадцать. Технически я являюсь взрослым человеком. Я должна бы уехать из дома, поступить в университет. Моя мама должна бы с ужасом ждать родительской депрессии. Но из-за ТКИН я никуда не поеду.

Позже, после ужина, она дарит мне красивый набор акварельных карандашей, о которых я мечтала несколько месяцев. Мы идем в гостиную и присаживаемся, скрестив ноги, у кофейного столика. Это часть ритуала на мой день рождения: она зажигает единственную свечку посреди торта. Я закрываю глаза и загадываю желание. Задуваю свечку.

– Что ты загадала?
– спрашивает он, как только я открываю глаза.

По правде говоря, у меня есть только одно желание - волшебное лечение, которое позволит мне бегать снаружи, как дикое животное, но я не загадываю его, потому что это невозможно. Это будто желать, чтобы русалки, драконы и единороги были настоящими. Вместо этого я загадала что-то правдоподобнее лечения. То, из-за чего мы будем грустить меньше.

– Мир во всем мире, - говорю я.

Съев три куска пирога, мы начинаем играть в Скрэббл. Я не выигрываю. Даже не приближаюсь вплотную к победе.

Она берет все свои девять букв и выкладывает П О К А Л И П С И рядом с С. ПОКАЛИПСИС.

– Что это?
– спрашиваю я.

– Апокалипсис, - говорит она, глаза ее сверкают весельем.

– Нет, мам. Ни за что. Я не могу позволить тебе это сделать.

– Да, - это все, что она говорит.

– Мам, тебе нужна еще одна буква А. Ни за что.

– Покалипсис, - произносит она, для эффекта показывая на все буквы.
– Определенно работает.

Я качаю головой.

– П О К А Л И П С И С, - настаивает она, медленно проговаривая слово.

– Ох, Господи, ты непреклонна, - говорю я, вскидывая руки в воздух.
– Хорошо, хорошо. Разрешаю.

– Даааа.
– Она выбрасывает вверх кулак, улыбается мне и записывает свой теперь непреодолимый счет.
– Ты никогда не понимала эту игру, - говорит она.
– Это игра убеждения.

Я отрезаю себе еще кусочек пирога.

– Это было не убеждение, - говорю я.
– Это было шулерство.

– Мы с тобой одинаковы, - говорит она, и мы обе смеемся.

– Можешь побить меня завтра в Почетной Угадайке, - предлагает она.