В этих и других исконных училищных «колядках» напоследок рьяно «отпевали» начальников-офицеров по достоинству, кого хвалили, кого поддевали. Раньше такое запевали подпольно, а перед выпуском горланили даже ротно в строю, возвращаясь с ученья. Руководство училища традиционность тоже чтило и не вмешивалось.

Второй год Деникин отучился без всяких взысканий, тем более типа «шморгонского» недоразумения. Его произвели в училищного унтера, Антон набрал хороший выпускной балл 10,4 и мог рассчитывать на одну из лучших офицерских вакансий.

Вакансии юнкерам «училищного курса» котировались так. Одна давалась в гвардии, пять-шесть – в полевой артиллерии, столько же – в инженерных войсках, остальные, мало престижные, являлись пехотными. Единственная (потом их увеличат) гвардейская вакансия была с возможным сюрпризом. По негласной традиции в гвардию допускались только потомственные дворяне. Не знающие этого выпускные юнкера из других сословий, бывало, с восторгом добивались высшей вакансии, чтобы потом вылететь из гвардейских полков. Эти громкие скандалы доходили до государя, но и он не нарушал аристократического отбора.

Поэтому, когда первый из авангарда киевских выпускников, их фельдфебель, ухватился за гвардейскую вакансию, Деникин не переживал. Он был рад получить свою – подпоручиком в полевую артиллерию.

Разбор вакансий был во многом определяющим перстом юнкерской судьбы. Он предопределял следующий уклад их большой жизни, а у военных это и жизнь, и смерть. Для аутсайдеров из конца выпускного списка оставались лишь «штабы», как называли отдаленные казармы, стоянки, например, в кавказских урочищах или в отчаянной сибирской глуши. Там за оградой полковых кладбищ бывали и бугорки могил самоубийц. Не все новоиспеченные офицеры выдерживали тоскливую глухомань.

Из выпуска Деникина, помимо его будущей известности, лишь двое выдвинулись на военном поприще.

Один – Павел Сытин, получивший подпоручика и такое же престижное распределение, как Антон. Их, шестерых будущих артиллеристов, вместе посылали на стажировку в соседнюю с училищным лагерем батарею. Впоследствии Сытин выучится в Академии Генштаба, а в конце Первой мировой войны будет, генералом, командовать артиллерийской бригадой. В революционном 1917 году он преобразится, станет выступать с неудержимой демагогией и одним из первых офицеров перейдет на службу к большевикам. В Гражданскую войну его назначат командующим красным Южным фронтом.

Другой, Сильвестр Станкевич, вышел подпрапорщиком в пехоту. Свой первый Георгиевский крест он добудет ротным сибирских стрелков уже в 1900 году, знаменито возьмет китайский форт Таку. В Первую мировую Станкевич станет командиром полка, позже – бригадным в Железной дивизии Деникина, которую потом примет от Антона Ивановича. Когда императорская армия распадется, поляк Станкевич сможет высоко взлететь в нарождающемся польском войске, но он не оставит русской родины. Станет драться в Белой армии.

В 1918 году бывший генерал Сытин поведет красные полки на Дону против белых частей генерала Деникина. А в 1919 году в Донбассе красные Сытина столкнутся с Добровольческой дивизией белых Станкевича…

Ожидая производство в офицеры в Киевском юнкерском училище в августе 1892 года, эти трое не могли представить такое свое будущее даже в чудовищном сне. Их выпуск здесь являлся первым офицерским, и «колумбы» были вне себя от волнения. Они знали, что в Петербурге подобное торжество идет на блестящем параде в Красном Селе, где новых офицеров поздравляет Император.

Наконец донеслась весть: в Питерс уже произвели! Киевляне горько себя почувствовали. Но на следующий день звонко закричал дежурный юнкер:

– Господам офицерам строиться на передней линейке!

Они летели туда, на ходу застегивая пояса.

Их смутило, что весь парад был в чтении начальником училища высочайшей поздравительной телеграммы и в его небольшом задушевном напутствии. Но бывших юнкеров ведь ждала на плечиках новенькая офицерская форма. Ринулись ее надевать!

Вечером по ресторациям, кафе, кабачкам Киева будто бы заполыхал пожар. По ним кочевали оравы свежеиспеченных под лихой командой большинства офицеров училища. Пели, обнимались, ведрами пили, клялись в святой верности во всю отчаянную ивановскую. Деникину хотелось взять в охапку весь мир и расцеловать! Так же, без любых запретов, «разрешалось» гулеванить лишь студентам в Татьянин день.

Тогда Антон Деникин напился в первый и последний раз в своей жизни. Он едва не рыдал хмельными слезами и потому, что помнил, как стоял рядом с умирающим офицером-отцом. А тот, кривя твердые губы, чтобы сын не запомнил его слабодушным, шептал:

– Только вот жалко, что не дождался твоих офицерских погон.

Армейское захолустье. Дуэли. Академия Генштаба. Политика. Государь император. Скандал. Виктория.