Ноги подкосились, мир заволокло черной гарью, Егор свалился на колени, попытался подняться, но его точно парализовало – отказали и руки, и ноги, тело отказывалось подчиняться. Хотел закричать, но горло перехватило, в легкие забился густой едкий дым, и Егор едва не задохнулся. Он упал на осколки и, не в силах шевельнуться, смотрел в потолок, где метались рыжие всполохи огня, а издалека, точно с другой галактики, слышались голоса, крики и дальний вой спецсигналов. А потом огонь погас, и все закончилось.

Но дым не исчез, как и запах гари – липкий, тошный, он преследовал Егора день и ночь, не давал спать, дышать, есть. Да что там еда – он воду-то в себя заталкивал с трудом: она тоже отдавала горечью, воняла раскаленным металлом и чем-то еще, до того мерзким, что выворачивало наизнанку.

Павлов, сам чернее ночи, вколол Егору в вену какую-то розоватую жидкость, и марево чуть рассеялось, запах притупился, а слух и зрение, наоборот, обострились. Но не рассудок – соображал Егор еще с трудом и еле ворочал языком, рассказывая Павлову, а потом и ментам о том, что видел.

– Ему позвонили из офиса, сказали, что вскрыта оружейка. Нет, я не слышал, это со слов отца. Он собрался, ушел, я смотрел в окно. Слева мелькнула искра, потом машина взорвалась.

Сто раз он это повторил или десять – сам не помнил, говорил одно и то же, твердил как попугай заученную фразу. Вокруг постоянно было много людей, некоторых Егор знал, но многих видел впервые. Мать накачали успокоительными, она лежала в спальне, Егор один раз зашел к ней, и она не узнала сына, приняла его за чужого. Егор вышел и больше не возвращался, сидел у себя, следил, как день сменяется ночью и дальше все идет по вечному кругу. Потом рядом оказался Павлов, похудевший, заросший, глянул Егору в лицо и вдруг наотмашь ударил по щекам. Егор вскинулся и вдруг разом пришел в себя.

– Извини, – проговорил Павлов, – старый способ, клин клином, как говорится. Убили отца твоего, Егор, спец поработал, профи. Мои ребята лежку его нашли, на козырьке под крышей. Кто-то отца твоего выманил, а киллер только на спуск нажал, стрелял зажигательным патроном в бензобак. И ушел, даже гильзу подобрал, сука, мы ничего не нашли, и менты тоже. Держись, сынок, один ты теперь остался, надо дальше жить. Завтра похороны, проводим Михаила, попрощаемся…

– Кто в него стрелял? – кое-как проговорил Егор. Он будто только сейчас осознал, что именно видел несколько дней назад, что произошло у него на глазах, и понял с мучительной отчетливостью – отца больше нет, его убили.

– Если б знать, – выдохнул Павлов, – я б его…

Он хрустнул пальцами, отвернулся, пряча глаза, поднялся, отошел к двери.

– Соберись, Егор, так надо. Завтра похороны.

И у самого дыхание перехватило, но держался, как положено, даже очки не надел, хотя многие прятали глаза за темными стеклами. В толпе многие плакали, причем искренне – отца в городе хорошо знали, он редко кому отказывал в помощи, правда, сам решал, как именно все обставить – деньгами или другим способом. Егор шел за катафалком по перекрытой центральной улице города, шел с одной-единственной розой в руке, алой, пышной, от нее одуряюще пахло сладкой свежестью. Мать шла рядом, ее поддерживали Павлов с приехавшим раньше срока Юркой, бока и крышка закрытого гроба матово поблескивали на солнце, то и дело кто-то подходил ближе, и на платформе появлялся новый цветок или сразу целый букет. На кладбище, когда гроб опустили в могилу, Егор первым бросил вниз свою розу, глянул вниз, и тут перед глазами все поплыло – его точно по голове огрели: все, теперь точно все, это конец. Егора оттащили от поехавшего вниз края, отвели в сторонку. Это оказался Юрка Павлов, он подал Егору бутылку с водой, и тот осушил ее почти наполовину.

– Держись, немного осталось, – сказал Юрка и оставался рядом, пока все не закончилось. Отпевания не было – отец недолюбливал попов и как-то сказал матери, чтоб бородатых бездельников в рясах к его могиле не приглашали, и та выполнила просьбу мужа. Могильный холм поверх земли завалили цветами, поставили крест с фотографией, и тут Егор в полной мере ощутил свое сиротство. Теперь он сам за себя, ни помочь некому, ни подсказать, как быть дальше. И мир в тот же миг изменился – стал чужим, неуютным, даже опасным, от него будто холодком повеяло, точно под ногами образовалась пропасть.

В ресторане после речей и первой же выпитой за упокой души Черкашина-старшего рюмки Павлов выманил Егора в небольшой кабинет, с тремя мягкими диванами, зеркалами по стенам и низким столиком, накрытым на троих. Третьим оказался Юрка, плотный, серьезный, на голову переросший отца блондин, прикрыл за собой дверь, сел спиной к ней и прислушивался к каждому звуку извне, хоть – Егор не видел, но знал, что по-другому быть не может, – там прогуливался один, а то и два «сотрудника».

– Егор, ЧОП придется отдать, – без прелюдии сообщил Павлов, – Сивов, сука, доверенность какую-ту старую раскопал, что ему Михаил еще в прошлом году выдал. И под это дело переписал учредительные документы. И не подкопаешься – все по закону. Хотя имел я в виду этот закон, вопрос решаем…

Он глянул на Юрку – тот изумленно смотрел на отца. Юрка лишь примерно представлял себе, чем занимается его отец, и много из происходящего вокруг стало для парня откровением.

– Что еще? – Егор приготовился к худшему. ЧОП – основа империи Черкашина, ее фундамент, нет ЧОПа – нет ничего, и денег в первую очередь. И даже рад был, что Павлов именно сейчас завел этот разговор: новость заставила задуматься, мысли пошли в разгон, Егор крутил ситуацию так и этак. И почти перестал слышать глухой ритмичный звук – так земля падает на крышку гроба.