Вскоре Мэулихэ и сама узнала обо всем. Из части пришло известие о том, что сын ее тяжело ранен. Она старалась на людях не показывать своего горя, но горе клонило ее книзу. Молодые подруги прекрасно видели ее страдание и понимали, что если с Хайдаром что-нибудь случится, Мэулихэ ожидает одинокая старость. Они окружили ее нежным вниманием. Когда Мэулихэ, утомленная, возвращалась с поля, изба у нее уже была прибрана, пол вымыт и дрова аккуратно сложены у печки. Не успевала она подумать о том, что ей придется провести одинокую, тоскливую ночь, как приходила с ночевкой то одна, то другая девушка из бригады. Так и в поле и дома она чувствовала заботу своих друзей, не дававших ей оставаться с глазу на глаз со своими грустными думами.

В часы отдыха в бригаде обязательно читали газеты или проводились беседы о подвигах на фронте и в тылу. Айсылу каждый день приносила свежие газеты в стан и, отдавая их Нэфисэ, говорила:

— У тебя речь доходчивая, все тебя любят, да и голос приятный. Почитай, объясни, а если нужно, то и спой! Сейчас время такое, трудно человеку без утехи.

Со страниц газет веяло горячим дыханием войны, перед глазами вставали чудовищные жестокости фашистов, муки советских людей, попавших в рабство к ним. Колхозницы научились теперь сдерживаться, не плакали, как раньше, посуровели. Даже Апипэ вроде притихла. Начнет балагурить, а там как глянет в хмурые лица женщин — сразу примолкнет на полуслове.

От известий с фронта обычно переходили к делам колхозным: толковали о том, кто и как работал за последнюю декаду, чья бригада идет впереди и кто победит в соревновании.

Иной день, удрученная каким-нибудь особенно печальным известием, Мэулихэ, глубоко вздохнув, обращалась к Нэфисэ:

— И бои идут тяжелые, и кукушка больно тоскливо кукует... Спела бы ты нам, Нэфисэ!

И тогда над опушкой леса разливалась грустная, протяжная песня:

Нэфисэ сидела, устремив глаза в лесную чащу, чуть покачивая головой в такт своей песне. Длинные ее ресницы почти смыкались, и песня, будто тихий ветер, пробегавший по траве, плыла медленно, едва слышно. Но тут Нэфисэ поводила бровями и, блеснув сережками, поднимала голову; звуки вновь набирали прежнюю силу, и песня, ширясь, взмывала до самых верхушек деревьев.

Женщины слушали, не двигаясь: одни— опустив низко головы, другие — не отрывая взгляда от тонких губ Нэфисэ. А песня ее ласково касалась душевных ран и вселяла светлую надежду в стосковавшиеся женские сердца.

И вот наступала минута, когда, бросив на своих подруг озорной взгляд, Нэфисэ вскакивала, и по опушке леса, кружась и обгоняя друг друга, рассыпались слова шуточной песни:

Под такт своей песни Нэфисэ начинала кружиться, ухватив кончиками пальцев фартук.

Подруги, заливаясь веселым смехом, дружно хлопали ей в ладоши.

— Ну хватит, что ли? — спрашивала она, топнув ногой и внезапно останавливаясь.

Мэулихэ вытирала слезы и ласково гладила ее руку:

— Благослови тебя господь! Пусть будет светла твоя жизнь! Ведь прямо за сердце берешь! Как тебя ни хвали — все будет мало!

Апипэ в свою очередь хлопала Нэфисэ широкой ладонью по спине и многозначительно приговаривала:

— А ты как думаешь? Даром, что ли, за ней так увиваются!

Нэфисэ шла по овсяному полю, внимательно вглядываясь, не поднимают ли головы назойливые сорняки, когда на дороге со стороны деревни показался человек в защитной одежде. «Зиннат!» — подумала недовольно Нэфисэ.

Да, это был Зиннат. Не успел он как следует оправиться после возвращения, как уже начал повсюду подстерегать Нэфисэ. Он искал удобный случай, чтобы встретиться с ней наедине. То ли он ждал от нее откровенности, то ли сам хотел раскрыть ей свою душу, но смотрел на нее с таким мальчишеским восторгом, что невольно вызывал в Нэфисэ беспокойство и даже неприязнь.

Зиннат шел к ней с непокрытой головой, в расстегнутой гимнастерке, игриво улыбаясь, что совсем не шло к нему.

— Отчего, думаю, в Яурышкане так жарко? — заговорил он шутя. — Оказывается, здесь еще и другое солнце палит!.. Здравствуй, Нэфисэ! — Он приложил руку к сердцу и слегка наклонил голову.

Видно, молоко да масло, да теплое солнце Байтирака пошли джигиту впрок: лицо его округлилось, глаза оживились. И заиканье было уж не так заметно. Только повисшая плетью левая рука напоминала о ранении.

— Так ли? — спросила Нэфисэ не очень приветливо. — Джигиту, объездившему свет, наше солнце, наверно, кажется с коптилку... Ну, как здоровье?

— Здоровье-то ничего.

— А рука?

— И рука...

— Что ж не договариваешь? Иль ты кем недоволен? Если девушками, так они тебя не обижают...