Сайфи, видно, стал догадываться.

— Что это значит? — обрушился он на Нэфисэ. — Интересно, кто здесь хозяин? Я или ты?

Нэфисэ словно и не слышала его:

— Давайте скорее! Разбирайте копны! Мокрые снопы откладывайте в сторону. — Потом она повернулась к Сайфи, который зудел, как назойливая муха. — Не мешай нам, Сайфи-абы! Если уж на то пошло, то сейчас я здесь хозяйка. Я отвечаю за эту пшеницу со дня сева до засыпки в амбар. Сколько твердила тебе: молоти отдельно, взвешивай отдельно, береги до зернышка, не теряй! А ты что сделал?..

— Интересно! У нее пшеницы не хватает, а я виноват... Ишь, привязалась!.. Что же я с твоей пшеницей сделал?

— А вот сейчас узнаем, что ты сделал!

Сайфи сразу присмирел и, спотыкаясь, подошел к Нэфисэ.

— Вот, ей-богу, сестрица, зря болтаешь! Обещаю тебе: подоспеет моя бригада, отдельно будем молотить, сам за всем прослежу!

— Ладно, хватит, — оборвала его Нэфисэ. — Как отоспится твоя бригада, на той вон машине будете молотить. А мы — фронтовая бригада, нам некогда нежиться в постели до восхода солнца.

Из-за молотилки, засучив рукава, вышла Зэйнэпбану.

— Нэфисэ, — сказала она озабоченно, — у нас одного человека не хватает. Как быть?

Нэфисэ задумалась, потом повернулась и крикнула куда-то:

— Шамсутдин-абы!

— Я! — донесся голос из темноты.

Разгребая большими валенками солому и пряча руки в длинные рукава дубленой шубы, из-за копен вышел Шамсутдин. Он, видно, вздремнул в ожидании бригады Сайфи; к его усам и мохнатой ушанке пристала мякина, глаза щурились от яркого света.

— Шамсутдин-абы, поработаешь с нами?

Шамсутдин потоптался на месте, поглядывая то на Сайфи, то на Нэфисэ.

— Я что? Я готов! Раз Нэфисэ сказала — сделаю! Сниму шубу и примусь...

— Ну-ну! Погоди-ка! — вмешался Сайфи. — Ведь Шамсутдин — веяльщик в моей бригаде.

— Когда твоя бригада проснется, тогда видно будет!

Девушки расхохотались. Нэфисэ засучила рукава и подошла к молотилке.

— Ну, начали! Сумбюль, умница моя, ты вместе с Юлдуз становись справа от меня. Будете подавать снопы. Карлыгач! Ты с подружкой — за машину! Зэйнэпбану, тебе, наверно, придется стать со мной у барабана.

Зэйнэпбану только рукой махнула:

— Куда хочешь ставь, охать не буду! Лишь бы с пшеницей все было ладно.

Сайфи, ворча, скрылся в темноте. Шамсутдин встопорщил длинные усы и важно прошагал мимо девушек к машине. С другого конца тока на помощь Нэфисэ шло несколько женщин и мальчиков.

Нэфисэ только было собралась подняться на мостик молотилки, как со стороны деревни послышался конский топот. Кто бы это мог быть? Не с худой ли вестью? Стук копыт все приближался. Вот всадник остановился за копнами и спрыгнул с коня. Было слышно, как конь позвякивал уздечкой. Под навес вбежал Ильгизар.

— Джинги, ты здесь! — бросился он к Нэфисэ.

— Где же мне быть?.. — как-то нехотя ответила Нэфисэ.

— А я тебя везде ищу! — Ильгизар задыхался от волнения, он говорил торопливо, и речь его была бессвязной. — Мама все плачет... Пусть не обижается, говорит, пусть вернется... Папа, наверное, уже дома, и он будет сердиться. Пойдем домой, джинги! Без тебя дома так скучно! Маму тоже жалко. Все плачет и плачет... Пойдем, джинги!

Увидев, что Нэфисэ опустила голову и молчит, Ильгизар смутился. Он понял, что произошло нечто гораздо более серьезное, чем ему казалось. И подруги Нэфисэ стояли безмолвно, глядя себе под ноги.

Мальчик тихо коснулся плеча Нэфисэ:

— Может, тебя обидели, джинги? Или сказали что нехорошее? Кто? Назови только... Я его...

Вокруг слышалось только шуршанье соломы да глубокие вздохи: «Вот оно как обернулись дела! Почему же ушла Нэфисэ от свекрови?»

Ильгизар заговорил снова:

— Или ты разлюбила нас, джинги? Может, не смогла привыкнуть к нашему дому? Ведь ты мне дороже родной сестры. Ты мне как Газиз-абы... А мама плачет и плачет... Кто же, кроме тебя, утешит ее? Пойдем домой, джинги! Пойдем!

Нэфисэ за день устала и от горя и от обид. У нее кружилась голова.

— Не могу, братец, — покачала она головой. — Не могу вернуться!

Ильгизар, вскрикнув, выбежал, и почти в то же мгновение раздался глухой стук копыт.

Все тихо стояли на своих местах.

— Ну, что вы?.. Пора начинать! — раздался суровый голос Нэфисэ.

Это была их последняя надежда, последнее упование. Нэфисэ, волнуясь, положила перед барабаном развязанный сноп и, словно желая подбодрить всех, ласково сказала: