Так происходят смены разных древесных пород на одном и том же месте.

Никому не придет в голову возражать, когда на московском бульваре или в парке спиливают засохшую, почерневшую липу и заменяют ее новой, зеленой.

А когда бронницкий лесничий Дементьев срубал гектары живой зеленой осины, хотя и для замены сосной, елью и лиственницей, целесообразность его действий подвергалась сомнению.

Мертвое и почерневшее, конечно, надо. А как решиться на рубку живой вековой сосны? А ведь их рубят для заготовки бревен и досок.

Мы воспитаны на отвращении к рубкам. В наших ушах звучат слова чеховского доктора Астрова: «Ты можешь топить печи торфом, а сараи строить из камня. Ну, я допускаю — руби леса из нужды, но зачем истреблять их? Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и все оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо».

Эти слова сказаны в прошлом веке. С тех пор написано немало романов, рассказов и повестей на ту же тему, и в них звучат еще более патетические и осуждающие слова.

Думается, мы не так поняли благородные призывы беречь природу. По-видимому, речь идет не о рубках вообще, а истребительных рубках. Нам же почудилось, что якобы топор надо положить навсегда.

За последние пятнадцать лет в газетах напечатаны тысячи протестов против рубок. Правда, в 1965 году на страницах «Литературной газеты» прозвучала новая нотка: в принципе рубки допустимы. Но два-три выступления едва ли могут изменить прочно сложившееся общественное мнение.

Люди всегда верили, что самый лучший способ сохранить лес — вовсе его не трогать.

Именно на таком принципе основывалось лесное дело в России. Считалось достаточным беречь лес и стеречь его. Действовал лесоохранительный закон, и существовала лесная стража, носившая одно время военизированный характер. Лесничие имели чины капитанов, майоров и полковников, а лесники назывались стрелками и ходили с ружьями. Погон на плечо и ружье к руки — это ведь штука недорогая, зато больше расходов никаких, а лес якобы сохраняется.

Нам придется вернуться к вопросу о желательности или нежелательности хозяйственного вмешательства человека в жизнь леса и, в частности, о допустимости или недопустимости такого радикального потрясения, как рубка всего спелого древостоя. Не таков этот вопрос, чтобы с ним можно было легко разделаться.

В Киеве, в Главлесхозе Украины, я шарил пальцем по разложенной на столе карте и уточнял свой сложный железнодорожный маршрут. Надо было при возможно меньшем числе пересадок побывать в разных концах: и в Новгороде-Северском, и в Киверцах на Волыни, и на зеленых Карпатах, и на Алешковских песках у Херсона, где ведутся посадки сосны. Когда мой перечень дошел до Великого Анадола, главный лесничий Украины Б. П. Толчеев сказал:

— А стоит ли сейчас туда ездить? Что смотреть? Нет ничего хорошего. Лес сохнет.

Я ответил Борису Павловичу, что еду смотреть не только хорошее, а все, что есть.

На половине пути между Донецком и Мариуполем находится всемирно известный Велико-Анадольский лес, впервые заложенный в 1843 году и создававшийся на протяжении второй половины прошлого столетия и в начале нынешнего века. Этот лес был колыбелью и школой степного лесоразведения, здесь разрабатывались методы посадок, и здешний опыт изучался несколькими поколениями русских лесоводов.

Прежде тут лежала голая степь, тысячи лет ее топтали кочевники со своими стадами и оставили по себе следы — погребальные курганы с надмогильными памятниками — «скифскими каменными бабами», и вся местность называлась «Каптан могила». Потом был создан лес. Впервые за тысячелетия земля прикрылась тенью. А что это такое значит для степи, понимаешь из тех веселых и ласковых имен, какими оседлые люди, поселившиеся по соседству с лесом, назвали свои деревни: «Зеленый Гай», «Благодатное».

А сам лес назвали «Великий Анадол», что значит — великая противостепь; тут русское слово «дол» соединено с отрицательной приставкой греческого языка. Уже самое название, данное при закладке самому главному из всех посаженных в степи лесов, подчеркивает его значение и показывает, какие надежды с ним связывались. Позже строители железной дороги поставили невдалеке станцию и назвали «Велико-Анадоль», исказив первоначальное имя, смысла которого они не понимали.

В лесу стоит памятник его основателю Виктору Егоровичу Граффу (1819–1867).

Вообще в России больше всего памятников было поставлено императорам, писателям и лесоводам. Первые — пышные: на казенные деньги, вторые — скромные: на всенародные пожертвования, третьи — бедненькие: на грошики самих же лесоводов, чествовавших своих почитаемых товарищей.

В. Е. Графф умер в 1867 году, памятник поставлен в 1910-м. Сохранившиеся фотографии позволяли воссоздать скульптурный портрет человека с орлиным взором, с выбритым подбородком и громадными бакенбардами, в мундире с полковничьими эполетами. Но, по-видимому, у организаторов этого дела не хватило денег на скульптуру. Поставили простенький обелиск из черного гранита без всякого изображения.