Его раздражали богатство Костейро и унизительное сознание того, что у него самого остались последние несколько сотен долларов, спрятанных в деревянную лошадь. Он знал, что может отменить поединок с аргентинцем, вернуться в свой дом на колесах, поставить в конюшню лошадей и ждать, когда придет в себя. Еще было время вскарабкаться в кабину трейлера, включить зажигание, слиться в одном ритме с мотором и отправиться в путь, выехав на пустынную ленту шоссе.

Но он также знал, что недалек тот день, когда ему будет не на что приобрести топливо для трейлера, фураж для лошадей и еду для себя. Вполне возможно, что вся его жизнь пойдет под откос. Вот уже несколько лет, как интерес к его книгам падает; вполне возможно, что скоро не найдется серьезного покупателя, которому можно будет сбыть трейлер, лошадей, сбрую и оснащение. На те деньги, которые он может — нет, должен — выиграть у аргентинского спортсмена, он сумеет прожить еще несколько месяцев.

Вид Костейро — молодого, состоятельного и властолюбивого — напоминал Фабиану о том, что он может однажды оказаться без жилья, без всякой поддержки, чтобы заново начать жизнь, без перспектив и определенных целей. Бедность — шантажист с учтивыми манерами, она оставляет все шансы своей жертве.

Он подумал о городе и вспомнил старого оборванного бродягу, который едва волочил ноги, попрошайничал, заработав репутацию штрейкбрехера, трясущимися руками засовывавшего ложку супа в шамкающий рот.

— Доброе утро, Фабиан, — проговорила Александра, державшая в руках кинокамеру и штатив, сверкнув соблазнительной улыбкой. На ней был исцарапанный шлем для игры в поло, блузка с лунным блеском и глубоким вырезом, штаны из мягкой кожи, сужающиеся книзу, и сандалии с золотистыми ремешками, стягивающими лодыжки.

Холодно кивнув Александре, Фабиан пожал руку улыбающемуся аргентинцу, затем ткнул в сторону поля со словами:

— А для кого эта полоса препятствий?

— Для нас, сеньор Фабиан, — отвечал Костейро. — Когда моих лошадей тренировали на манеже, их также обучали брать препятствия. Это не должно вас удивлять. По словам Александры, ваши лошади умеют преодолевать препятствия, причем неплохо.

— Я полагал, что мы встречаемся для игры в поло, а не для состязания по преодолению препятствий, — возразил Фабиан.

— В чем заключается игра, определяют спортсмены, — учтиво заметил аргентинец. В его голосе слышались терпение и снисходительность, обычно предназначавшиеся для того, чтобы успокоить чересчур нервных партнеров.

— Подобно любви, которая заключается в том, как ее понимают любовники, — небрежно заметила Александра.

— Так что же вы намерены делать, мистер Костейро? — спокойным, даже вежливым тоном спросил его Фабиан.

— Я предлагаю такие условия. Матч в поло один на один с гандикапом. Гандикап состоит в том, чтобы преодолеть несколько препятствий, так мы уравняем наши шансы, — отвечал аргентинец. — Неужели вы думаете, что я, всегда выступающий в командах любителей, позволю вам, ипподромному снайперу, нащелкать мне голов, забрать деньги и убраться восвояси? — Вопрос звучал довольно дерзко, но Фабиан сделал вид, что ничего не заметил. — Разумеется, вас никто не заставляет играть, — добавил Костейро.

Фабиан посмотрел на Александру. Шлем ее склонился к камере, она сделала вид, что не слушает их. Лицо ее было скрыто, пока она трогала разные ручки и регулировала всяческие колесики.

— Какого рода гандикапы вы придумали для меня, мистер Костейро? — спросил Фабиан все еще спокойным тоном.

— Только те, которые я уже упомянул. — Дерзость сменилась вежливостью. — Сегодня я не в лучшей форме. Прошлой ночью я учил Александру танцевать милонгу — приемную мать танго. Она выглядела такой восхитительной, такой сексуальной… В результате, нынешним утром… — Юноша замолчал, показывая своим видом, что дальнейшее объяснение излишне.

— Сексуальность — это гандикап Александры, — заметил Фабиан.

— Совершенно верно, — согласился Костейро. — А нынче утром у меня ужасная ресака, или, как вы говорите, похмелье. — Он повернулся к молодой женщине за подтверждением своих слов.

— Похмелье уравнивает ваши шансы в еще большей степени, — согласилась та, вскинув на них глаза, в которых ничего нельзя было прочесть из-за темных очков.

— Очевидно, я должен быть благодарным мистеру Костейро за то, что он не включил в игру быка или буйвола, чтобы устроить родео, — сказал Фабиан.

В ответ на язвительное замечание аргентинец ласково улыбнулся.

— Я тоже так думаю, сеньор Фабиан. Кучиллерос, вооруженным ножами жителям пампасов, как и мне, больше по душе быки и буйволы, не то что вам, ковбоям бейсбольных полей.

— А каково наказание за то, что собьешь препятствие? — внезапно оборвал его Фабиан.

— Разумеется, никакого. Препятствие само по себе наказание. — В улыбке Костейро появилась дерзость. — Каждый раз, как кто-то собьет препятствие, мои грумы установят его вновь. Только и всего.