Священник продолжал молчать, все заполнила душная чердачная тишина, а потом послышался скрип колес, и Смоляк с чердака увидел Павла Молнара и его жену — они тащили по мокрой дороге тележку, нагруженную чемоданами.

«А я даже его и не поблагодарил».

Смоляку тоже захотелось уйти, вернуться к старым товарищам, лежать сейчас в снегу, в глубоком мокром снегу и знать, что лежащий рядом — не предаст, а тот, что впереди, — враг.

Как легко тогда было, пришло ему в голову, легко было стрелять, и мстить, и ненавидеть, и быть ненавидимым… Но творить справедливость!..

Он смотрел вслед удаляющейся тележке и прислушивался к тяжелой и одинокой тишине, и ему было больно, будто теперь он остался совсем одиноким.

— Я не могу, — раздался голос, — не могу молиться. Я уже не верю. Уже не верю в него. Передо мной одна пустота.

Смоляк даже не посмотрел в сторону священника, он проковылял вдоль стены, согнувшись под низкой чердачной крышей, под его сапогами лопались яблоки, потом скрипели деревянные ступени.

Священник еще минутку постоял на пыльных ящиках, потом ноги у него вдруг подкосились и он рухнул вниз, обо что-то ударился, но боли не почувствовал. Лежал под увядающими листьями. Лунная роза Хермоза, Бернардин де Сент-Пьер, милая прекрасная Джесси, Капуцинская роза, Яблоневый цвет, Чайная роза — гибрид. «Кто будет их теперь поливать?» — подумалось ему.

Они поженились летом, сразу же после его возвращения из Блатной.

Он съездил за ней, ее мать собиралась сыграть пышную свадьбу, но дочь все испортила — отказалась пойти в костел и на такое торжество решила явиться в голубой блузке [6] . Все же мать пригласила кое-кого из родственников; с его стороны был один-единственный приглашенный — Давид. Они впервые увиделись после нескольких лет разлуки, им многое нужно было сказать друг другу, но вместо этого пришлось слушать разговоры об отсутствующих родственниках, о ценах на яблоки и габардин, о том, что мы задаром вывозим масло, что больше не будут демонстрироваться американские фильмы и что у сбежавшего за границу министра осталось двое бедняжек; Давид начал было спорить, но вскоре понял, что это не имеет смысла; со свадьбы они сбежали втроем, так и не дождавшись конца; договорились обязательно поскорее встретиться. Давид вернулся домой, а они сразу же отправились прокладывать трассу — вместо свадебного путешествия.

Теперь они жили вместе, в маленьком домике с дощатой крышей и с гнездом аиста на риге, вставали в пять часов утра.

— Можешь ты себе представить более прекрасное свадебное путешествие?

Она носила ему треножник и рейку и с наслаждением топала по мокрому лугу: нет, мы никогда не станем жить по-мещански — с отпусками, курортами, воскресными обедами, прогулками, визитами, с грязной посудой, мы будем выдумывать все время что-нибудь новое, пусть люди думают о нас, что хотят, пусть считают чудаками.

Она была молода — во всяком случае, в сравнении с ним — и не имела еще никаких представлений о действительной жизни, зато красочно и восторженно рисовала себе их совместную жизнь. Она была счастлива, когда вместо того, чтобы сидеть за столом и обедать, они располагались на мокром пне и поджаривали ежедневную порцию сала с луком, когда ложились спать в холодной комнате, где не было ничего, кроме двух постелей, шкафа и жестяного умывальника. Она была счастлива от происходящих в ней перемен, от него, от того, какой он особенный, от его судьбы, от его одиночества, от его больших рук, от его стремительности и от его молчания, от его губ и больше всего от его любви.

Порой, когда он смотрел в линзу и читал цифры на рейке, вместо цифр ему виделись ее глаза, широко раскрытые, серые, как вода под прозрачными облаками, и тогда он внезапно осознавал, что эти глаза смотрят на него, приковываются к нему; он в них — от горизонта до горизонта, и нм овладевало бесконечное счастье. Он никогда не говорил ей об этом чувстве, не звал ее, только продолжал записывать цифры, но вечером, когда они лежали рядом в кромешной тьме деревенской ночи, к нему возвращался этот взгляд издалека, и он радовался, что теперь она близко и он может целовать ее глаза.

— Мы никогда не расстанемся, — шептала она, — я ни за что тебя не отдам, мы всегда будем вместе и не бросим друг друга.

— Ты всюду пойдешь со мной? — спросил он. — Погоди, еще пожалеешь.

Но она была убеждена, что не пожалеет никогда.

Только зимой они получили квартиру — в нижнем этаже двухэтажного дома. Дом стоял сразу же за площадью и походил на ригу — большой, заплесневелый, полный неизгонимого холода. Прежде всего им пришлось выловить мышей. Но они не расстраивались и не завидовали. Он радовался, что наконец-то у него снова есть дом, а она — что это не обычная квартира; весь этот город посреди равнины, город с длинной грязной улицей вместо площади, с синагогой вместо ратуши, с пьяными драками, ночными криками, шумными рынками, руганью и вечерними песнями казался ей романтичным, как бы ждущим больших свершений и великих жертв.

Она представляла себе, как будет здесь учить неграмотных, как преодолеет их отсталость, а со временем отвернет их от старого бессмысленного бога, как завоюет сердца сотен молодых людей, утвердит их в своих идеях, а если однажды возбужденный край вскипит, то она вместе с другими коммунистами города отправится бить «контру».

Однако ничего такого не происходило: уроки географии и истории в сельскохозяйственном училище, где она преподавала, протекали однообразно и скучно. Все ее ученики в обязательном порядке вступили в организацию молодежи, ей не пришлось их убеждать, а по краю хотя и бродили тайные приверженцы Белой лиги, никто не ждал от нее помощи в борьбе против них, только на собраниях она должна была присутствовать чуть ли не каждый вечер и возвращалась домой усталой от табачного дыма, от Каирова, от международной ситуации и нового отношения к Каю Юлию Цезарю и к Штефанику или от сбора утильсырья, что стало ее общественной обязанностью, поскольку была она самой молодой.