Она вошла в розовую комнату, вдохнула холодную плесень, отдернула штору затемнения, открыла окно, потом села на скрипучую гостиничную постель и стала смотреть в темноту, где лес окутывало облако пара. Она ждала, когда придет он. Никогда еще не оставались они одни. А теперь, когда она уже решила остаться с ним, ждала его с нетерпением. И ей казалось, что комната без него пуста, точно так же, как и пуста вся жизнь без него.

Потом ей пришло в голову, что контроль действительно придет и ее схватят самым глупейшим образом. Разве она имеет право напрасно рисковать? Ведь теперь и собственные жизни не принадлежат людям. Но как же быть, если уж ничего в этой жизни не принадлежит человеку? Наверняка они вовремя услышат — ведь те всегда приходят с шумом, и она перестала думать обо всем, что было связано с войной. Она представляла себе ту минуту, когда он войдет; представляла себе его руки и даже чувствовала их тепло — ласковые и успокаивающие руки. Она действительно спала, но не закрывая глаз. А когда он пришел, встала и только тогда сняла пальто.

— Отвернись! О, если б нас видел старый пан! — рассмеялась она тихонько, нарочно называя отца старым паном, как называли его все, кто с ним работал, в том числе и он, Мартин Петр.

Он тоже рассмеялся, потом стал прислушиваться, как из кувшина, находящегося за его спиной, вытекает вода и плещется о ладони.

Очевидно, она ждет, что я что-нибудь скажу, что-нибудь хорошее, что-нибудь нежное — что люблю ее. Но он не умел выдумывать нежных слов и про себя называл ее «уточкой»: когда она ходила, она расставляла носки туфель далеко друг от друга и покачивалась в бедрах. Но даже и этим именем он никогда ее вслух не называл.

Хоть бы сказать ей, что люблю ее, думал он, сказать, как я ее люблю! Никогда бы он сам себе не поверил, что сможет так влюбиться теперь, если не сумел этого сделать лет десять назад, когда определенно был в более подходящем для любви возрасте.

Он смотрел в темное окно, ветки созревающего каштана слегка покачивались, но он не замечал их. Год тому назад он увидел ее впервые: был не по-летнему дождливый вечер, он сразу услышал эти легкие шаги в коридоре барака, по которому ходили только мужчины. Потом она открыла двери, была до нитки промокшей, кто-то знал ее и сказал: «А старый пан только что уехал…» Потом пять мужчин наперебой предлагали ей сухие ботинки, свитер, каждый старался предоставить свою постель.

На другой день утром он сам отвозил ее на мотоцикле к поезду. Дорога была очень плохой, и ему ничего не стоило сделать вид, будто сломался мотор.

Мягкая лесная земля, вслух он слегка чертыхался, она склонилась над ним, держала гайки — одна куда-то закатилась, она ползала на коленях по хвое, шарила по влажной земле.

— Что вы делали раньше?

— Когда?

— До этого.

— Какое это имеет значение? Я изучала геологию. — У нее был особенный, глубокий-глубокий голос.

— А теперь?

— Да, какое все это имеет значение? Разве в человеке главное — его профессия?

— Как-то же надо начать, — сказал он растерянно.

— Что начать?

— Ну разговор, когда вы хотите узнать другого человека.

Я должен теперь же ей сказать, что люблю ее, иначе не скажу никогда, а если и скажу, то в этом уже не будет смысла Он заметил каштаны перед окном, высунулся, и ему удалось сорвать веточку с большими пятилапчатыми листьями.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— Так скажи. Только не отворачивайся.

Однако он молчал. Он не переносил подобных разговоров, не любил выдумывать нежной чепухи и говорить о любви, он никогда не говорил с ней о любви, они говорили только о самых обыкновенных повседневных делах, о происходящих сейчас событиях и, конечно, о войне — война давно стала повседневностью, и, возможно, именно она больше всего их соединяла, обостряя мечту о близком человеке, — ведь он уже давно жил совсем один. Может быть, у них даже не было общих интересов. Только к музыке они испытывали слабость, но каждый по-своему: он любил слушать, сам ни на чем не играл, никогда не пел, а если и пел, то лишь в тех случаях, когда требовалось заглушить какую-нибудь боль, но, видно, такую боль было бы легче заглушить плачем; ее мало интересовали концерты, гораздо охотнее она бренчала на гитаре, подпевая себе низким, глубоким, почти неженским голосом.

Иногда они думали о том, какая жизнь придет потом, не их собственная жизнь, а жизнь вообще, но и эти представления у них были разными.

Вода за его спиной перестала литься.

— Ну и много же ты мне наговорил! — В голосе ее была нежная снисходительность. — Да я и так все знаю, расскажи лучше что-нибудь совершенно обычное. Ты не помнишь, кем хотел стать, когда был еще мальчишкой? Кажется, это не особо лирическая тема.

Мальчиком он представлял себя владельцем огромного предприятия, которое осуществляет необыкновенное строительство: строит электростанции, использующие силу морских волн, могучие зеркала, распускающие полярные льды… Он путешествовал на собственном самолете в Бандор-Аббас, посещал свое самое большое строительство, и, конечно, на него нападали гангстеры, хотели украсть у него чертежи, которые он создал сам и которые не мог создать никто, кроме него, на всем свете.

Он засмеялся.

— Чему ты смеешься?

— Своим детским мечтам, — сказал он. — Какая чепуха!

Ей казалось, что смехом лгать труднее, чем словами, и она была рада, что он смеется как раз в эту минуту.

— Ну, иди.

— Тогда я еще тебе наговорю, — пообещал он.

Теперь они молчали, все звуки поглощала старая, тысячи раз пролеженная и пролюбленная кровать, которая давно утратила и стыд, и чувства.

Прошло много времени, прежде чем он захотел что-то сказать, но, приоткрыв рот, внезапно уснул. И голова его упала к ней на плечо — вся тяжесть его головы и шеи; она гладила ему виски — в темноте они казались темнее, чем днем, а потом касалась пальцами его щек, ощущая тонкие морщинки, разбегавшиеся под глазами, а чуть пониже жесткую кожу и маленькую ямочку над верхней губой, и широкие губы, чуть приоткрытые во сне! Это все мое, думала она, на мгновение почувствовав полное, никогда еще не пережитое счастье.