«Вот преподобный Макарий, — думал Савва. — С отрочества в иноках. Отца не пожелал видеть, руку подал через стену. В иной жизни, мол, встретимся... Всех дел — усердный молитвенник, а какая слава была дана: булгарский хан отпустил из плена благоговейно, да ещё четыре сотни с ним. А это ведь рабы, богатство... Жил преподобный две сотни лет тому назад, но вот оно, его детище, — Желтоводский монастырь, да есть ещё и в галической земле — Унженский».

На себя переводил. Что останется от раба Божьего Саввы? Кораблик быстро сгниёт... Спохватился: грех унывать!

— Господи! Благодарю Тебя за всё, что посылал мне! Много по земле хожено, да и по водам. Не оставь сыновей моих, старшего и младшего. Дай нам жизни с Енафою не больше, не меньше, а сколько у Тебя записано в Книге.

Опять ушёл на корму, смотрел, как отдаляется Макарьевский монастырь, как земля, ставшая своей, кутается в голубую дымку. До Мурашкина отсюда часа два на лошадке.

Совестно стало — жить бы да жить у тёплого жениного бока.

— Зимой слаще! — сказал себе Савва, чувствуя озорство в биении сердца: простору радо, дороге.

У самого борта ухнуло. Брызги в лицо.

— На белугу, что ли, наехали? — крикнул Савва кормщику.

— Слава Богу, не на мель!

— Хозяин, ужинать пора! — позвали работники.

— Ушица?

— Лосятина! — откликнулся кашевар. — Мы же заднюю ногу купили в Нижнем.

— Ладно, — сказал Савва. — Отведаем.

И стоял, смотрел на Лысково, на почти домашние берега. Енафа с Малашеком тоже, должно быть, вечеряют.

Милые Саввины люди — сын да жена — рыбку удили на мельнице, возле плотины. День выдался золотой, вечер теплом ласкал. Рыба, разнежась, не спешила кормиться.

— Батюшка-то небось мимо Лыскова проплывает, — сказал Малашек, меняя червя на муху.

— Если в Нижнем управился с делами, так оно и есть, — согласилась Енафа. — Ну, кто из нас первым поймает?

— Везучий.

— Хитрец!

Малашек показал на храм, венчавший взгорье:

— Матушка, а ведь лепый. Купола не ахти велики, но к небу так и тянутся. Люди нас хвалят.

— Дядьям своим скажи спасибо.

Малашек кинул леску под стоящее колесо.

— Матушка, а Господь Бог нас наградит за такой-то храм?

Слёзы так и брызнули из глаз Енафы.

— За что нас награждать? Деньги на храм разбойные пошли.

— Мы же себе могли взять...

— Нет, — сказала Енафа, — не могли.

— А помнишь, как мы с тобой лошадь в лесу бросили, с телегой, с добром?.. Как милостыней кормились?

— Уж такая жизнь. Наплачешься и напляшешься... В те годы горе поверху плыло, вот мы его и хлебали.

— Ты меня отпусти к деду ниву косить. Он обрадуется.

— Отпущу, Малашек. На поплавок-то гляди! — и подсекла своего.

Малашек дёрнул удочку — пескаришка.

Енафа вытягивала рыбку не торопясь, с пониманием. Попался огромный голавль.

— Ух ты! — изумился Малашек.

Енафа осторожно освободили рыбу от крючка.

— Хозяин здешних омутов. Я его два раза ловила. Видишь, на губе-то рубцы? Ступай, паси своё стадо.

Опустила руку в воду, разжала пальцы. Голавль уплыл.

— Матушка, — сказал Малашек, — а ведь лепо, что мы на белом свете живём!

— Лепо! — засмеялась Енафа.

И сын увидел — мать-то у него красавица. В Мурашкине нет её краше.

Остаётся рассказать о насельниках этой книги.

Анастасия Марковна, со своими детьми, с внуками, почти тридцать лет прожила в Окладниковой слободе города Мезени. Ссыльный князь Василий Васильевич Голицын помог челобитные написать, и с 1693 года семейство протопопа Аввакума, помилованное царём Петром, поселилось в Москве, в Елохове. Через год капитан Яков Тухачевский продал Анастасии Марковне дом на Шаболовке, в приходе Троицкой церкви. В оградке этой церкви в 1710 году и упокоилась вдова огнепалого Аввакума. От роду было ей восемьдесят шесть лет.

Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский тоже дожил до глубокой старости. Умер он 12 февраля 1689 года, и ему было под девяносто. При Иоанне и Петре управлял приказами Большой казны и Большого прихода. Всего князья Одоевские в годы правления царевны Софьи были судьями в восьми приказах.

Князь Иван Андреевич Хованский, великий воевода царя Алексея, хоть и привёл к власти Софью и царя Ивана, но уж больного горячо брал сторону стрельцов, кричал на бояр в Думе, за просьбишки надворной пехоты стоял крепко. Видя податливость власти, и народ воспрял. Челобитчики, мужичье да холопы, потекли в Кремль рекою. Думный дьяк Украинцев писал в те дни князю Василию Васильевичу Голицыну: «А мы все дни с утра и после обеда за челобитными сидим, и несть нам восклонения: всё государство обратилось в Верх с челобитьями».