Кроме того, верные духу боевого товарищества (der Kame-radschaft), они даже несколько сбавили обороты моторов, дабы гренадеры, прошагавшие по этому ужасному русскому снегу около шести километров, постепенно могли прийти в себя…

Евстигнеев, разумеется, не знал о подобных заботах врага. Но он заметил, что фашистские танки и после перегруппировки пехоты движутся все с той же скоростью, не превышающей скорости пешехода. Расчеты Евстигнеева пока не были нарушены, пока он имел возможность ждать, и, поглядев на часы — было одиннадцать сорок семь,— а потом на напряженно-спо-койное лицо Тонечки, которая с утра не переставала удивлять его, он взял одну из бумажек, валявшихся на круглом столике у телефона. В бумажке крупным четким почерком было написано: «В ежедневную красноармейскую газету» — и пониже заголовок: «Четверо храбрых».

— Что это? — медленно, как во сне, и по-прежнему слыша свой голос, существовавший как бы отдельно от него, спросил Евстигнеев.— Кто оставил заметку?

Тонечка неохотно повернулась к Евстигнееву, ее острые карие глаза блеснули.

— Старший лейтенант Зарубин… не успел… вам, товарищ начальник…

Евстигнееву казалось, что она цедит слова в час по чайной ложке и то, что ей хотелось сказать, можно было сказать в сто раз короче.

— Ошибаетесь,— сказал он ей.— Это не мне. Для газеты. О вчерашнем.

Ровно сутки назад, поднявшись по земляным ступеням из блиндажа, он увидел с крыльца штабного дома, что на поле перед Вазузином, несмотря на бомбежку, все осталось на своих

66

местах. Немцы не контратаковали, и это лишний раз подтверждало, что в районе Вазузина у них нет свободных резервов. Надо было пользоваться моментом и продолжать наступать, пока они не подтянули подкрепления с соседних участков.

Евстигнеев постоял, оглядывая из конца в конец ярко-белое, в синеватых крапинах бомбовых и артиллерийских воронок поле, послушал, как громыхает бомбежка в армейских тылах, и пошел в штаб. Будь он комдивом, он дал бы подразделениям первого эшелона два часа на перегруппировку, затем завязал бы активный отвлекающий бой в центре, короткий артналет и нанес удар силами резервного полка на левом фланге, где дежурит со своими разведчиками Зарубин. А иначе так и будешь лежать в снегу.

Первой, кого увидел Евстигнеев, войдя в комнату, была Инна. В пушистой командирской ушанке, в белом чистом полушубке сидела она у окна и расспрашивала о чем-то Юлдашова, у которого за спиной была винтовка, а в руках — веник голик: вероятно, собирался подметать. Из-под ветхой ситцевой занавески возле печи виднелись чьи-то ноги в больших необмятых валенках.

— Здравствуйте, товарищ подполковник,— встав, виновато сказала Инна.

— Здравствуйте,— холодно ответил Евстигнеев.— А почему вы здесь, позвольте полюбопытствовать?

— Мне разрешил товарищ комиссар. Я всего на один час…

— Да, это я разрешил ей, я! — послышался из-за занавески глуховатый голос комиссара штаба Федоренко.

Евстигнеев откинул занавеску. Федоренко, плотный, круглоплечий, с малиновым от мороза лицом, доставал из фанерного посылочного ящика расшитые кисеты, пачки папирос, какие-тс узкие коробки, перевязанные по углам цветными ленточками.

— Привет, товарищ начальник,— дружелюбно и с удовольствием, как говорят только близким приятелям, сказал Федоренко.

— Привет.

— Ось, бачишь, попутно сорганизовал подарки лучшим нашим бойцам,— не без гордости начал было Федоренко, но, посмотрев на Евстигнеева, осекся.— Шо такое, Евстигнеев?..— спросил он озабоченно.

— Когда ты наконец поймешь, что распоряжения начальника штаба комиссар штаба отменять не может? — очень тихо сказал Евстигнеев.

— Это насчет Инны? — понизил голос почти до шепота Фе-

67

Доренко.— Так послухай, пока обеденный перерыв, пусть, понимаешь, потелефонирует Зарубину, нет, ты послухай…— повторил он настойчиво, видя, что Евстигнеев нахмурил брови.

— Некогда мне сейчас в эти личные дела вникать,— сказал Евстигнеев и отвернулся.

Инна в наглухо застегнутом полушубке стояла уже у выхода и разговаривала с Аракеляном. Дежурные связисты, вернувшись из блиндажа, устанавливали телефонные аппараты, Евстигнеев, пройдя через всю комнату к двери, сказал Инне:

— Можете дождаться, пока восстановят связь. Кривенко потом вас отвезет…

И вышел из дома.

Воздух снова дрожал от густого тяжелого рокота моторов, дрожало даже крыльцо под ногами — это, отбомбившись в наших тылах, уходили на свою базу «юнкерсы». Вазузин с красной кирпичной водокачкой и зеленым куполом церкви лежал в морозной дымке, все такой же далекий и недоступный.

На поле перед дотами не было заметно никаких Признаков жизни. В деревушке Старково, где находился на своем НП командир дивизии вместе с капитаном Тишковым, догорал крайний дом. Пламя на солнце казалось бледным, дым тянулся к небу призрачным серым столбом.

В сени выскочил Юлдашов.

— Товарищ подполковник! Вас к телефону!.. Есть!

Евстигнеев взглянул на часы и поразился, что было уже

двадцать минут первого. Время неслось с непостижимой быстротой.

В телефонной трубке он услышал непривычно растерянный голос Тишкова. Тишков докладывал, что комдив с адъютантом примерно за полчаса до бомбежки отправился на КП к Уфимскому и до сих пор не вернулся. Связь с тем полком прервана и пока не восстановлена. Так что ему, Тишкову, делать: сидеть на НП и ждать комдива или возвращаться в свой штаб?