В школе у него случилась маленькая неприятность. Кто-то из сверстников обозвал его отца уклонистом и «белобилетником». Что означало, что отец «откосил» от армии и не был на фронте. Дезмонд разозлился и велел обидчику заткнуться. Хотя бы потому, что у него нет и никогда не было никакого отца, да тот ему и не нужен. Но мальчишки стали смеяться и обзывать его «нянькиным сыночком».

– Если у тебя нет отца, то как же ты появился на свет? – кричали они.

Разумеется, Дезмонд не понял, что конкретно они имели в виду, но на всякий случай он накинулся на мальчишек с кулаками и даже повалил одного на землю. Завязалась драка. Тут во дворе весьма кстати появился мистер Пиарсон и велел драчунам выстроиться в ряд, все получили поровну: шесть ударов ремнем по ладони за драку.

Было больно, но Дезмонд не заплакал. Он держался до тех пор, пока не вернулся домой. Но дома было пусто, не с кем даже было поделиться своей обидой. Джесси провожала мужа на поезд. Тот отправлялся вместе со своей частью в порт. Домой она вернулась расстроенная, с заплаканными глазами. У всех остальных домочадцев физиономии тоже были кислыми. Мальчик понимал, отчего грустит его бабушка. Вот уже много месяцев они не получали от мамы ни одной открытки. Взрослые постоянно о чем-то шептались по углам или за закрытыми дверями.

Однажды бабуля зашла к нему в комнату и сказала, что мама вернется домой еще очень не скоро, а потому он должен быть настоящим мужчиной, вести себя мужественно и не плакать. Бабушка пыталась выяснить в Лондоне, где ее дочь, но лично сам Дезмонд не возражал против формулировки, согласно которой мама «пропала без вести». Предстоящая разлука с Джесси волновала его гораздо больше. А потом вдруг их отпустили из школы, и повсюду стали звонить в колокола, извещая всех жителей деревни, что война окончилась и мы победили. Из окон школы вывесили флаги, прямо на деревенских улицах расставили столы, и хозяйки принялись угощать всех подряд чаем, сдобными булочками, бутербродами, вареньем и домашней шипучкой. И никто не расходился, хотя шел дождь. После чаепития все отправились в приходской клуб и устроили там танцы под аккордеон, на котором лихо наяривал Джимми Берд. Потом мисс Армо-Браун села за пианино, и они хором спели веселую песню. И все смеялись, несмотря на то, что бои где-то еще продолжались.

Джесси сказала, что мужа демобилизуют лишь тогда, когда победа станет окончательной не только в Европе, но и на Дальнем Востоке. Но поскольку об окончании войны уже объявили официально, то она имеет право как жена военного отправиться к месту нового назначения мужа вместе с ним. И тогда Дезмонд расплакался.

– Я тоже хочу поехать вместе с тобой! Не бросай меня здесь одного! Я хочу жить с тобой!

Джесси крепко прижала мальчика к себе.

– Я знаю, детка, знаю! Но это будет неправильно! Ведь ты же сынок мисс Каролины, а она совсем скоро вернется домой, и у тебя снова будет мамочка.

Но мальчик лишь сильнее затряс головой, заливаясь слезами. Не нужна ему никакая мамочка! Ему нужна только Джесси.

Рассвет едва занимался, когда женщин в сопровождении рычащих собак и вооруженных охранников прогнали через ворота лагеря. В тусклом свете начинающегося дня Калли сумела различить только бесконечные ряды бараков. Вначале всех новеньких затолкали в один барак на санобработку. Их заставили раздеться догола, обсыпали каким-то белым порошком от вшей, потом велели побриться наголо и обрить лобки, и все это под взглядами десятков мужчин, равнодушно взирающих на женскую наготу. Калли выдали линялую голубую рубашку и старую юбку, которая когда-то была красной, а также платок, чтобы прикрыть лысую голову. Никто не протестовал, женщины молча прошли через все унизительные процедуры. Они были слишком оглушены и раздавлены тем, что увидели и услышали, да и устали все после столь долгого и изнурительного марш-броска.

У Калли изъяли все пожитки, но она чудом успела припрятать свои башмаки. Ее зарегистрировали под именем Шарлотта Бланкен, политзаключенная, бельгийка по национальности. Ее статус отныне подкреплял и красный треугольный значок на рукаве вместе с соответствующим порядковым номером. После всех предварительных процедур женщин снова выгнали на холод и развели по баракам. Им было велено самим искать себе место, в крайнем случае обращаться к надзирательницам, отмеченным черными нарукавными нашивками. Те постоянно курсировали по проходу с хлыстами в руках для поддержания общего порядка в бараке.

По обе стороны от центрального прохода высились трехэтажные нары, на которых лежали в полускрюченном-полусогнутом положении сотни женщин, спрессованные, словно кильки в консервной банке. Издали нары были похожи на клетки для животных. Запах стоял такой, что в первую минуту Калли потянуло на рвоту, но она была слишком убита увиденным, а потому сил не оставалось уже ни на что. Страшно пахло мочой, потом, испражнениями. В тяжелом спертом воздухе витали страх и безнадежность. «Неужели здесь можно выжить? – спросила она себя. – Как же я вынесу все это?»

После почти года, проведенного в одиночной камере, вид этой ужасной копошащейся массы человекообразных существ пугал и повергал в шок. Изможденные высохшие тела, облаченные в какие-то лохмотья, впалые щеки, смертельно бледная кожа на лицах, потухшие взгляды, которыми эти несчастные таращились на новенькую. Раньше ей приходилось слышать кое-что о концентрационных лагерях. Но одно дело – слышать, и совсем другое – увидеть все собственными глазами и самой оказаться в таком ужасном месте. Калли невольно содрогнулась, чувствуя, как ее охватывает паника. Она попыталась отыскать в этом сонме мертвых ликов хотя бы одно живое лицо. Или хотя бы одну пару глаз с лучиком надежды во взгляде. Ничего! Женщины понуро молчали, бросая на нее любопытные взгляды и ожидая ее дальнейших действий. Что ж, в глазах этих несчастных она всего лишь еще одна претендентка на жалкие крохи свободного пространства, которое здесь есть, еще одна раба, из которой выжмут все оставшиеся соки, а потом пустят в расход. Или сама успеет сдохнуть от непосильного труда.