Шрифт:
– Хорошо, я ей напишу, – пробормотал Николай Михайлович. – Вы правы, наверное. Я напишу и Христом Богом буду умолять её.
У него вдруг мелко задрожало лицо.
– Я буду умолять её, совру ей, что болен смертельно, я на всё пойду, лишь бы она послушалась!
Каралли задумчиво покачала головой:
– Там ведь у них маленький мальчик, вы мне говорили?
– Да, сын сестры Тани.
– В газетах писали недавно, что большевики собираются всех детей до семилетнего возраста вырезать, чтобы никакой памяти о том, что сейчас происходит, у детей не осталось.
– Но это ведь бред! – содрогнулся Форгерер.
– Конечно, на то и газеты! Но вы напишите в письме, что о ребёнке они обязаны подумать. Что ждёт там этого ребёнка? А он из дворянской семьи, между прочим!
Ребёнок из дворянской семьи спал, и мама его лежала рядом – она опять была рядом, и сегодня ему наконец-то сказали, что мама выздоровела и можно пойти к ней и даже обняться, – мама лежала рядом, вся заплаканная и почему-то в шапочке, похожей на ту, в которой ходила купаться в купальню, когда они, кажется, жили на даче, но он был тогда слишком мал и шапочку эту почти не запомнил. Они лежали рядом на маминой кровати, его лоб прижимался к её плечу, и мама то и дело поворачивала голову и целовала его в затылок. Он спал и почти не чувствовал её губ, зато сильно чувствовал тепло, которое насквозь пронизывало его сон, и помнил, что этим теплом была мама, лежащая рядом и всё ещё плачущая.
В самой середине сна он вдруг тоже заплакал, и это случилось потому, что ему приснилась девочка, которую они с Алисой видели вчера в сквере, и девочка поразила его тем, что не шла, как все люди, ногами, а ныряла на больших костылях, которые держала в обеих руках, упираясь в них и вскидывая очень острые плечи, под которыми торчали чёрные набалдашники этих её костылей, и, поравнявшись с ними, она внимательно, ласково и горько посмотрела на него своими очень ясными тёмно-карими глазами. И так посмотрела, что у него в душе перевернулось что-то, хотя он не понял: зачем, отчего, и знать ничего он не знал о душе, поскольку и слово «душа» ему не попадалось.
А мама, услышав, что он плачет, крепко обняла его – ещё крепче – и начала тихо раскачиваться вместе с ним и еле слышно бормотать ту песенку, которую он хорошо помнил:
Молодец ты будешь с видуИ казак душой,Провожать тебя я выйду,Ты махнёшь рукой!И девочка сразу исчезла, а сон стал густым, светло-жёлтым, просторным.
И тут ворвалась, вся холодная, Дина и тут же залезла к ним под одеяло.
– Весна, а смотри: холодрыга какая!
– Тише! – прошептала Таня. – Ты так топаешь, что весь дом дрожит!
– Танька, какое счастье, что ты опять в здравом рассудке! Ей-богу, я думала, что ты так и останешься!
Таня показала глазами на Илюшу:
– А с ним что бы было?
– Вырастили бы! – присвистнула Дина. – Ты обедала?
Таня покраснела в темноте:
– Откуда у нас эта рыба, котлеты?
Дина вытянулась на кровати и руки закинула за голову.
– Я вас люблю, хоть я бешусь, хоть это труд и стыд напрасный, и в этой глупости несчастной у ваших ног я признаюсь!
Таня всмотрелась в её сильно и бессмысленно блестящие глаза.
– А ну подыши на меня!
– Да что дышать? Пьяная я, Господи, в дым я пьяная! Тебе ещё дышать нужно? Ну, дышу!
И сестра, широко раскрыв рот, задышала на Таню ароматным алкоголем.
– Где ты была? – отворачиваясь, спросила Таня.
– Татка, подожди! – зашептала Дина и быстро несколько раз поцеловала Таню в плечо. – Я вот думаю: что это за жизнь у нас, а? У тебя и у меня? Мать какая-то безумная, ей-богу! Сначала тебя бросила, потом меня бросила, и где она теперь, кто ей целует пальцы, мы с тобой даже и не знаем! Одно письмо в год: «Ах, милые доченьки!»
– Что ты гадости говоришь? – сморщилась Таня. – Какие сейчас письма? Бог знает, увидимся ли…
– А ну её, право! – пьяным смехом засмеялась Дина и тут же зажала рот рукой. – Я её раньше так любила, так любила! В детстве, бывало, она меня уложит спать и заходит в нашу с нянькой комнату на ночь меня перекрестить. А они с отцом каждый вечер куда-то уезжали: то в театр, то в гости. Она войдёт, вся разодетая, элегантная такая, что у меня от восторга горло перехватывало, – над губой эта её родинка, лицо молодое, узенькое, ресницы, чёлочка, а смотрит уже невнимательно, не обо мне уже думает, а о том, как вот она сейчас отцу покажется, и он ахнет…
– Она же из-за тебя, из-за твоего ревматизма, – возмутилась Таня, – они же с твоим отцом и жили тогда за границей только для тебя! Так что ты тогда говоришь?
– Ой, Татка, какая ты прелесть! Из-за моего ревматизма? Да у меня в три года никакого ревматизма уже и в помине не было! Вылечили! Мы в Биаррице его оставили! На тамошнем солнце!
Таня привстала на кровати.
– Ложись! – Дина сильной рукой уложила её обратно. – Я бы тебе в жизни этого не сказала! Но я сегодня пьяная, сегодня мне всё можно! Знаешь такую песню: «Ты едешь пьяная и очень бледная по тёмной улице совсем одна»? Или, может быть, это какая-то другая песня, а я слов не знаю…