Тереза (ласково). Это и в самом деле выше твоего разумения, папа...

Тард (рухнув в кресло, потрясенный). Чудовище! Я произвел на свет чудовище гордыни!

Тереза. Ты считаешь меня гордячкой?

Тард. По материнской линии вся твоя родня жалкие козявки, но в Тардах сидит неукротимая гордыня. Это ты унаследовала от меня, дочурка...

Тереза. Какое было бы счастье, папа, если бы все объяснялось только гордыней.

Тард. А что же это такое, если не гордыня? Какое еще чувство может проявляться так бурно по отношению к человеку, которого не любишь?

Тереза. Откуда ты взял, что я его не люблю?

Тард. Ты что же, думаешь, если бы ты его любила, тебе хотелось бы вселить в него отвращение к нам обоим, и ты заставляла бы родного отца блевать на его ковры?

Тереза. И однако я люблю его, папа.

Тард. Нет-нет. Никогда не поверю. Я тоже любил, дитя мое. Нет, не твою мать, а позднее, другую женщину. Ты теперь взрослая, я могу тебе в этом признаться. Это была арфистка, она некоторое время играла в нашем оркестре. Высокая, стройная... а шику в ней было... Но я тебе клянусь, что подобные бредни никогда не пришли бы мне в голову... Хотя в известном смысле я по натуре более страстный, чем ты...

Тереза (закрыв глаза). Да, тебе не пришло бы в голову умышленно грубить, делать все назло... Изо всех сил цепляться за свой жалкий бунт...

Тард. Бунт? Какой еще бунт? Объяснись, Христа ради! Ты толкуешь мне сейчас о чем-то очень важном, но делаешь это так, чтобы я ничего понять не мог. Против кого ты бунтуешь? Послушай, дитя мое, растолкуй мне все без дураков. Я ведь знаю, что за народ влюбленные...

Тереза. Против него и против всего, что здесь на него похоже...

Тард. На него похоже? А что же это на него похоже?

Тереза. Его дом - он нарочно встречает тебя вначале так безмятежно и приветливо, чтобы потом ты острее почувствовала: этот дом не для таких, как ты. Вся мебель в доме гонит меня прочь. Когда я прохожу через гостиную одна, я бегу бегом. Каждое кресло попрекает меня за то, что я хочу втереться сюда. И все эти старые дамы на портретах!

Тард. А что, очень благородные дамы, черт возьми!

Тереза. У меня в комнате тоже висят такие портреты. И я каждый вечер прогуливаюсь перед ними в чем мать родила.

Тард. Глупое ребячество, но, впрочем, вполне безобидное.

Тереза (подходит к книгам, которые стоят на полках в глубине комнаты). И его книги, .вот они - его книги. Это его друзья. Нет, хуже - сообщники! Это они говорили с ним, они сделали его таким, какой он есть; эти книги знают его лучше, чем я, а я - я совсем их не знаю и не могу с ними бороться. Но пусть я их не читала, я сразу раскусила их!..

Тард. Так за чем дело стало, прочитай их, дочурка!

Тереза (с несчастным видом). Вот уже три дня я встаю раньше всех в доме, прихожу сюда и, не открывая ставней, пробую читать... Но со мной они не говорят так, как с ним... Если бы он мне объяснил, - но я не хочу. Пусть они не думают, что я их боюсь! (Идет вдоль полок, швыряя книги на пол.) Вот, гляди, что я делаю с его книгами. Гляди, вот из-за этой он плакал, потому что там кто-то уехал в Африку продавать ружья. И вот эти, гляди, он их читает смеется, а я - нет.

Тард (идет за ней, испуганно подбирая книги). Детка, детка, ты сошла с ума. Перестань, ты их испортишь. (Поднимает книгу, читает на корешке.) Мольер... Что тебе сделал Мольер? Он писал басенки... Тереза! Дитя мое! Тереза, я тебе запрещаю!

Книг падает слишком много, он и сам роняет их - у него не хватает рук.

Тереза (подходит к отцу и, вырвав у него книги, которые он кое-как подобрал, швыряет их на пол). Не смей их подбирать. Я хочу, чтобы он увидел их на полу, свои мерзкие книги.

Тард (бросив последнюю книгу, которая еще оставалась у не в руках, растерянный, рухнул в кресло). Дитя мое, твои поступки ставят меня в тупик. Как могут безобидные книги...

Тереза (забившись в угол, среди разбросанных книг, озирается, как затравленная). Тут все заодно с ним и против меня. Вот письменный стол, где он школьником делая уроки, заданные на лето, а я в это время гоняла по улицам. С виду стол как стол, но это его сообщник... (Показывает на один из портретов.) А в этой раме его мать, она умерла, - кажется, могла бы оставить меня в покое. Но я чувствую, даже мертвые с ним заодно.