— Катеринка... Где это?.. Что?.. — вскочил Дятлов.

Второпях путался в одежде; опрокинул стул, на котором висел сюртук; долго не мог натянуть сапог.

— Катеринка!

Катеринки не было. Должно быть, побежала смотреть пожар. На столе так же тускло горела привернутая лампа, а за окном становилось все светлей, и казалось, что пылает стоящий напротив дом, окна которого были в багровом накале скользящего по ним пламени.

Опоясанная широким огненным кушаком, горела стоявшая на взгорье ветряная мельница. Огонь взбирался по ее крутым, почти отвесным бокам, срывался и карабкался снова, пеленая низ ярким искрящимся покрывалом. Широкие лопасти мельничных крыльев надвигались на огонь, будто разгребая его, и на одно из них скакнула словно бы оранжево-бурая белка и побежала по краю, распушив пышный хвост. За ней цеплялись другие, такие же огненнохвостые, и мельничные крылья то поднимали их ввысь, то опускали к земле. Прошла минута, другая, и, сыпя искрами, закружилась в воздухе огненная карусель. Пламя подбиралось уже под самую крышу, и, освещая город, огромным факелом пылал на взгорье ветряк.

— Красиво горит, — любовались пожаром выскочившие из домов горожане.

— Интересно, застрахована она была у Лутохина, или еще не успел? Ведь только недавно поставил.

— Купец и на пожаре не прогадает.

— Так-то так...

— Что-то ему повезло: то—лавка, то — мельница...

— Значит, бог полюбил, навещает.

— С чего же бы это ей загореться?

— С огня. Известно — с чего.

«Хорошо, что завод огня не боится, сам пышет им, — подумал Дятлов. — Только бы в модельной чего не случилось, а кроме нее, гореть нечему».

На углу улицы, поднявшись в пролетке во весь рост, стоял извозчик и любовался пожаром.

— На Соборную, — сказал Дятлов, усаживаясь на скрипучем сиденье.

— Доглядеть бы, как обрухнет сейчас, — не отрывая глаз от пожара, нехотя подхлестнул извозчик свою лошаденку.

В просветах между домами виднелся огненный столп, но когда пролетка покатила вдоль фасада двухэтажного здания женской гимназии, казалось, что пожар затухал. А на следующем перекрестке видно было только зарево от большого костра, — остов мельницы уже рухнул.

— Насчитает теперь своих барышов Лутохин. За легкой поживой уж не погонится, проучили его, — делился извозчик своими мыслями с седоком. — Обозленным был народ на него, а того больше — дятловские. Они ему, должно, это и подсудобили.

— Это за что же? — спросил Дятлов.

— Да хоть бы за талонные каверзы, — словоохотливо продолжал извозчик, из вежливости к седоку слегка подстегивая лошадь. — Они с Дятловым-то какой ловкий манер придумали: чтобы деньги-то, значит, рабочим людям не давать, стали, стало быть...

— Ну, ладно, — оборвал его Дятлов. — Разговорчивый больно... Направо сворачивай.

Седок указал дом, у которого нужно остановиться. Глянул извозчик и обомлел: дятловский дом. Ни разу не обернулся посмотреть на седока, а уж не самого ли заводчика вез? Никогда бы такого и не подумал. Выезд свой у него, и зачем бы ему «ваньку» брать? Уж на крайний случай биржевого лихача нанял бы... Чуть-чуть изогнув шею, вполглаза глянул на вылезающего из пролетки седока и — как жаром всего обдало: самый Дятлов и есть.

Дятлов шарил рукой по карманам, ища кошелек, но найти не мог. В спешке, что ли, когда одевался у Катеринки, не заметил, как выпал он? Пошарил рукой по сиденью пролетки — нет кошелька. Не так много денег в нем было, рублей пятьдесят, но все же жалко ни за что ни про что терять их. И кошелек новый, в Москве недавно купил.

— Чертовщина какая... — проворчал он. И сказал извозчику: — Подожди. Сейчас тебе деньги вынесут.

Дверь только-только закрылась за ним, а извозчик ожег лошадь кнутом, и она понеслась по улице.

«Прах с ним совсем, с этим гривенником... Может, за дворником пошел... Задержать чтоб...» — думал извозчик и раза два оглянулся, не видна ли погоня.

Дятловский кошелек лежал за пазухой у Катеринки. Хотя и понимала она, что бояться ей нечего, не примчится Фома Кузьмич на станцию разыскивать ее, но все же не выходила из дальнего угла вокзала, откуда ей и входная дверь видна была, и можно было надежней укрыться за спинами других пассажиров. Билет сама брать не стала, а дала деньги носильщику, и он ей вручил его. Дело оставалось только за поездом, которому уже дали выходные звонки.

Решение Катеринки уехать и ее сборы были недолгими. Когда уснул Фома Кузьмич, она поднялась с унылой мыслью о том, что от заводчика теперь ничем не попользуешься, а рука нащупала кошелек в кармане висевшего сюртука. Воровкой ее назовет... Не такая уж это обида. На то она и цыганка, — не привыкать... Куда ей деваться? Да хоть в Москву! Погуляет неделю-другую, а потом — в заведение. Вот и дело с концом.

На стене висели два новых платья и шаль. Свернуть их было делом одной минуты. А кошелек уже в руках. Ты, Фома Кузьмич, скоро решаешь, — и она, Катеринка, раздумывать долго не будет... Оглянулась на него и — за дверь.