— Своя иль казенная?

— Казенная. В Костроме выдали.

— В Костроме! Ишь ты!.. А глядеться — как вольная... И в полосочку даже.

— Там всем такие выдавали, у кого своей нет.

— Скажи на милость! Откуда ж у них такие взялись? В третьем году через костромскую тюрьму проходил я. Такую рвань выдавали — не приведи бог. Один раз наденешь, она на тебе через день и разлезется. Всем, говоришь?

— Всем.

И арестант с бурой щекой решил объявить себя костромским.

— В полосочку... Ты смотри! — восхищался он, удивленно покачивая головой. — Слышь, отец, объявимся с тобой костромскими, — предложил он Агутину. — Пойдем за рубахами. — Но, увидев его кандалы, отмахнулся рукой: — Дальний ты... Пойтить охотников поискать... Кто безродный, ребятки?..

— Наро-од... — протянул лежащий на лавке арестант с редкой рыжеватой бородой. — Вот наро-од... — и вздохнул. Он подозвал Агутина к себе и, тыча его пальцем в грудь, возмущался: — Из-за ситцевой тряпки тыщу верст лишних пройдет, два месяца по пересылкам вшей кормить станет... Ну и наро-од!.. А тряпке-то красная цена в базарный день — грош. Прежде-то полняки выдавали, это куда ни шло...

— Какие полняки? — спросил Агутин.

— Полный комплет называется. Пинжак, штаны, штиблет пара, а то — бареток, две пары портянок, подштанников двое, рубах две, мешок, шапку... Прежде здорово было! Я сам за полняками два раза ходил. Расчет был. За хороший полняк мене восьми целковых и взять нельзя. За ними только в Сибирь иттить надобно. Я раз до Байкала ходил, а другой раз — в Якутку. Там, слух идет, и пононе полняки выдают, да не нам только. Нашего брата... — почесал арестант щеку и сплюнул на пол. — Не пошлют теперь нашего брата туда. Большие проступки нужны, а так не пошлют. Политицкие, разрази их нечистая, дорогу нам перебили.

Усмешливо переглянулись Агутин с Прохором и вернулись к своим местам.

Конвойный начальник еще раз пересчитал всех арестантов и приказал им спать.

Лежа с закрытыми глазами, Алексей думал о побеге. Его надо предпринять с дороги, а на далекой Каре едва ли будет возможность вырваться. Придумывал разные планы, но все они были неосуществимы. Случайные побеги редки; большей частью их заранее подготавливают, помогают и с воли и товарищи-арестанты.

— Блохи, что ль, жрут тебя?! Чего ерзаешь?.. Велено спать, значит, спи! — строго сказал проходивший по вагону конвойный солдат с большим синяком под глазом. — Я вот, погодя, посмотрю...

Пройдя по вагону из конца в конец, солдат через две-три минуты снова остановился около беспокойного арестанта.

— Спишь?

— Сплю.

— То-то... Смотри. А то начальнику доложу, так он тебя живо взбудит!

Вагон, прошедший множество несчитанных верст, словно продрог в ночной промозглой сырости, поскрипывая и кряхтя, катился вперед, пошатываясь, как от усталости.

— Сибирский твой глаз... — громко вздохнув, проворчал Агутин, поворачиваясь к стене и позвякивая кандалами.

Конвойный солдат услышал ворчание старика-кандальника и вздрогнул. В это время вагон сильно качнуло, и, может быть, потому шатнуло в сторону и солдата?.. С неистово заколотившимся сердцем он быстро прошел к тамбуру и вытер рукой сразу запотевший лоб. «Не может быть... Почудилось так...» — успокаивал он себя. А сердце стучало все сильней и тревожней.

Солдат прислонился лбом к холодным прутьям железной решетки, которой была забрана верхняя половина двери арестантского вагона, а в ушах под шум поезда, снова и снова отдавалось ворчание кандальника: «Сибирский твой глаз!..»

— Не может быть, — чувствуя, что леденеет на голове кожа, произнес солдат и рванулся назад в вагон.

Подложив руку под голову и закрыв глаза, Агутин засыпал. Солдат боязливо, взглянул на него и застыл на месте, остановив широко раскрытые глаза.

Перестукивая на стрелках, вагон замедлил бег и, проскрежетав колесами, остановился. От толчка при остановке Агутин открыл глаза.

— Батя... — прошептал солдат, не отрывая от него взгляда. — Батя...

Перед Агутиным был его сын Василий.

Вагон дернулся вперед, назад и, коротко простонав, замер снова.

— Агутин!.. — выкрикнул начальник конвойной команды, стоя в проходе вагона. — Агутин!.. Где его черти носят?.. Агутин!..

— Тут я, вашбродь, — выскочил солдат Агутин.

— Готовь старика, какого в Сызрани будем сдавать.

— Слушаюсь.

Просвистел паровоз, и вагон опять заскрипел, закачался. Старик Агутин сгорбившись сидел на своей лавке. Руки у него дрожали, и эта дрожь передавалась кандальной цепи, которая тоже вздрагивала и позвякивала. Он заглядывал в проход вагона, видел, как Василий выводил какого-то старика.

— Василий... Васька... — шептал Агутин, веря и не веря своим глазам.

Еще до того как партию арестантов выводить из тюрьмы, начальник конвоя нарядил Василия Агутина вместе с другим солдатом на станцию принимать стоявшие в тупике арестантские вагоны. Солдаты проверили крепость решеток на окнах, запасли на дорогу питьевую воду, получили свечи для фонарей, сделали необходимую уборку. Когда арестантов привели, Василий помогал размещать их в вагоне, но не в том, в котором оказался его отец, и до полудня дежурил там, стоя с винтовкой в тамбуре. Потом, передав свой пост другому конвоиру, завалился спать, чтобы в ночь снова нести караульную службу.