— Не знаю! — вырвалось у Кудрявцева. — Ничего не знаю… Когда-то и я сидел в этом кабинете. Ко мне также приходили люди по так называемым личным вопросам… — Он обвел комнату медленным взглядом. — Все течет, все изменяется… — добавил он с горькой усмешкой.

— Николай Константинович, — пристально глядя на Кудрявцева, спросил Комаров, — вам и теперь кажется, что это кресло обладает магическими свойствами?

— Нет, нет, зачем же так примитивно? — запротестовал Кудрявцев. — Не место красит человека, и так далее. Но все же…

— Но все же вы хотите сказать, что если бы сидели сейчас в моем кресле, а я там, где сидите вы, то смогли бы дать мне совет?

— Думаю, что да, — ответил Кудрявцев и посмотрел Комарову прямо в глаза.

— Какой? — спросил тот, не отводя взгляда.

— Все зависит от того, хотите ли вы мне помочь.

— Хочу. Очень хочу, Николай Константинович.

— Тогда… в руках секретаря обкома большие возможности.

— Какие?

Кудрявцев молчал.

— Какие? — чуть громче повторил Комаров. Видя, что Кудрявцев не отвечает, он продолжал: — Что ж, давайте подумаем вместе. Как говорится, переберем все возможные варианты. Допустим, я попытаюсь поговорить с вашей дочерью. Но вдруг она не захочет разговаривать со мной об этом? И, откровенно говоря, будет права. Когда-то в таких случаях пробовали вызывать юношу или девушку на комсомольское бюро или в райком… Но я не думаю, чтобы вы хотели этого… — Он вопросительно посмотрел ка Кудрявцева.

— В ваших руках власть… — уклончиво сказал тот.

— Власть? — удивленно переспросил Комаров. — Какую власть вы имеете в виду? И как я могу применить ее к вашей дочери?

— Речь идет не только о моей дочери.

— Понимаю! Этот парень… Но он же осужден.

— Это не исключает возможности провести с ним… воспитательную работу.

Наступило молчание.

Комаров встал и не спеша направился в дальний угол кабинета. Кудрявцев напряженно смотрел ему вслед. Комаров подошел к тумбочке, налил из графина воды в стакан, вернулся и медленно вылил воду в стоявший на подоконнике глиняный горшочек с цветком. Затем подошел к сидевшему в ожидании Кудрявцеву и, остановившись напротив него, сказал:

— Я хочу спросить вас, Николай Константинович: как они будут жить дальше?

— Кто? — недоуменно переспросил Кудрявцев и сделал движение, чтобы встать.

— Нет, нет, сидите, пожалуйста.

— Не понимаю вас, Борис Васильевич! — развел руками Кудрявцев. — Что вы имеете в виду? Ведь цель заключается в том, чтобы прервать их недопустимые отношения!

— Вам не кажется, — медленно сказал Комаров, снова усаживаясь за стол, — что души нельзя прижигать раскаленным железом?

— Зачем вы так говорите, Борис Васильевич? — дрожащим от обиды голосом начал Кудрявцев. — Вы считаете меня способным на жестокость? Впрочем, — он безнадежно махнул рукой, — что я удивляюсь, старый дурак! Сам напросился. Разумеется, именно так вы и должны думать. Вот мы сидим друг против друга. При желании в этом можно увидеть некий символ. Вы как бы олицетворяете собой новое время, а я кажусь вам обломком старого. Все, что вы думаете обо мне, подчиняется этой схеме. Раньше была одна схема, теперь другая. Вот и весь разговор. Так?

— Нет, не так! — с неожиданной горячностью воскликнул Комаров. — К черту все схемы! Как вы не понимаете! Мы… — Он оборвал себя на полуслове. — Простите, я погорячился. Но дело обстоит не так, совсем не так, как вы себе представляете! Мы с вами сейчас не два секретаря обкома — бывший и нынешний, а два человека, два отца, два коммуниста! В наших руках судьбы двух молодых людей. И вы действительно выражаете старое. Но не потому, что старше меня, и не потому, что вы теперь не секретарь обкома. А потому, что хотите навязать людям свое единоличное решение, жестокое, неумолимое! И еще хотите использовать в своих интересах то, что называете властью… Между прочим, — добавил он, успокаиваясь, — вы, Николай Константинович, напрасно считаете, что руководители всесильны. Это иллюзия. Очень опасная и дорого стоящая нам иллюзия. Нельзя руководить, пренебрегая мыслями и чувствами людей.

— Значит, плыть по течению? — с иронией спросил Кудрявцев.

— Нельзя плыть по течению, но нельзя и забывать о нем.

Снова наступило молчание.

— Хорошо, Борис Васильевич, кончим этот разговор, — сказал наконец Кудрявцев. — Я виноват. Не следовало поддаваться настроению. Видимо, это бывает и с жестокими людьми… Не смог сдержаться. — Он усмехнулся. — На минуту мне показалось, что вы хотите помочь.

Он встал. Поднялся со своего места и Комаров.

— Помочь не в силах, каюсь, — сказал он. — Совет, пожалуй, могу дать…

— Какой же?

— Вы очень любите свою дочь?

— У меня никого нет, кроме нее.

— Как бы вам не потерять ее…

— Но если я отдам Валю этому подонку…

— Но действительно ли он так плох? Как мог подонок написать статью, которую вы здесь прочитали?

— В этом предоставляю разбираться вам, — неожиданно оборвал Кудрявцев.

— Что ж, благодарю за совет.

— Это все, что вы можете мне сказать? — с горечью спросил Кудрявцев.

— У меня есть к вам просьба. Попросите свою дочь зайти ко мне.

— Валю? К вам?

Комаров протянул Кудрявцеву руку.

— Пришлите Валю, Николай Константинович, — сказал он. — Очень мне хочется с ней поговорить. Пришлете?

Иннокентий Гаврилович Волобуев окончил энергетический институт в 1949 году. С тех пор жизнь неизменно баловала его.

Причина успехов Иннокентия Гавриловича заключалась не только в том, что он был неглупым человеком и способным инженером. Даже среди неглупых и способных он всегда выделялся.