У адвоката округлились глаза.

— Я, наверное, недостаточно ясно выразился. Отец Аскарелли тратил на жизнь только свое жалованье в Ватикане, поэтому я тридцать с лишним лет управлял его финансами. Думаю, на эти деньги можно было бы построить несколько школ, и немаленьких.

— Так много? — изумился главный иезуит.

Леоне улыбнулся.

— Могу сказать, что он оставил вам две большие проблемы. Не сомневаюсь, у вас только на обсуждение того, как разумно распорядиться ежегодным доходом, уйдет много месяцев.

— О какой сумме может идти речь? — затаив дыхание, уточнил отец Мартинес.

— Видите ли, вино год от года дорожает, — объяснил адвокат. — А «Бароло», которое здесь производится, ценится высоко. Только в прошлом году я отдал в трастовое управление почти три миллиарда лир.

Тимоти ахнул. Это была астрономическая сумма, что-то около двух миллионов долларов. Он вдруг понял, что его потрясение сейчас можно выразить лишь латинским:

— Deo gratias! [102]

— Нет, нет! — с юмором поправил генерал-иезуит. — Ascarelli gratias! [103] — Он повернулся к поверенному и спросил: — Вы, кажется, упоминали еще о каком-то дополнении к завещанию?

— Да, — ответил Леоне. — Накануне своей кончины Паоло призвал меня обсудить намерение архиепископа Хогана построить в Бразилии детский госпиталь. Он дал мне указание обратить ваше внимание на эту задачу как на приоритетную и оставил на этот счет письменное распоряжение, удостоверенное двумя медсестрами. Конечно, нотариально оно не заверено, но я думаю…

Верховный иезуит жестом остановил юриста.

— В таком деле формальностями можно пренебречь, сеньор адвокат. Воля Паоло удостоверена единственным необходимым в этом случае свидетелем.

— Отец Мартинес имеет в виду Всевышнего, — с улыбкой пояснил Тим.

Пока римские гости собирались в обратный путь, Тимоти прошелся по семейным виноградникам Аскарелли. Теперь он разобрался: они тянулись до горизонта. Отойдя на достаточное расстояние, чтобы его не было слышно в доме, он восторженно прокричал:

— Благослови тебя Господь, отец Аскарелли! Ты спас тысячи больных детей. — И шепотом добавил: — И мою душу.

Когда кортеж прибыл назад в Рим, Тим понял, что при всей моральной и физической усталости не уснет, пока не помолится за упокой души своего обожаемого наставника.

В половине двенадцатого ночи площадь Святого Петра была пуста и объята полумраком. Эхом отдавались шаги Тима по брусчатке. Подойдя к главному входу в храм, он с изумлением обнаружил массивные бронзовые ворота на замке.

Он стал корить себя за забывчивость: знаменитый собор закрывался с заходом солнца и теперь откроется только с первыми лучами. Он медленно побрел по Виа-делла-Кончиляцьоне к реке, и на память пришли слова Христа из шестой главы Евангелия от Матфея. Когда молишься, не стремись делать это на людях. Лучше помолись наедине с собой — и Он ответит тебе.

И в точности так, как молился Спаситель, Тим жарко зашептал:

Второй епископ Чикагской епархии — крупнейшей католической епархии Америки, смотрел из окна кабинета на серые улицы. Он диктовал какой-то текст молодому выпускнику коллегии Святой Марии Озерной, а тот судорожно водил карандашом, едва поспевая за быстрой речью.

Зазвонил телефон, и молодой священник снял трубку.

— О-о… — Он онемел. — О, мой Бог…

— Кто это? — спросил епископ.

— Из Рима, Ваше Преосвященство, — не дыша прошептал молодой человек. — Поверить не могу, что говорю с самим Ватиканом, пусть даже и с оператором.

— Ну-ка, уточните, кто звонит, — распорядился Джордж Каванаг, стараясь держаться так, словно ничего особенного не случилось.

Секретарь спросил и тут же повторил услышанное:

— Некто по имени Тимоти Хоган.

— Мой дорогой Ежи! — воскликнул Джордж с деланным негодованием. — Вы говорите о выдающемся архиепископе и папском нунции. — Он взял трубку. — Salve, Ваша честь. Чему обязан этим звонком?