В гостинице жили командированные, и сама она была очень и очень непростой. Например, стальные ставни на окнах, а ресторана не было совсем, хотя кухня была. Приготовленное поднимали сразу в номера, это чтобы живущие здесь не видели лишний раз друг друга. Вход был прикрыт уродливым, но прочным стальным навесом – от осколков…

Меню висело рядом с кроватью. На сегодня борщ, на второе свинина с гарниром, чай, компот. Да, так прямо и написали – компот. Повеяло семидесятыми годами прошлого века – не худшим, кстати, временем. Тогда никто и представить не мог, что из Киева будет отдан приказ бомбить Донецк, уничтожать его население.

Я поднял трубку и… положил ее. Не могу. Может, это глупо, но не могу. Я ведь все знаю. И про умерших в войну от голода стариков и старух. И про сегодняшние, совсем не сытые времена. Это в Киеве я езжу на «Порш Кайенн». А здесь… когда я буду жрать этот борщ и свинину с гарниром, я буду представлять себе тех, у кого и сегодня пустой суп на плите.

Нет. Не могу…

Набрал номер сопровождающего. Сказал, что в гостинице больше оставаться не могу…

В ожидании аудиенции в КГБ – нужного человека просто не было на месте – меня повезли по городу…

Центральная часть города пострадала от обстрелов не сильно – страшнее всего в аэропорту и прилегающих к нему кварталах – там все просто снесено огнем. Но и самому Донецку хватило. Я увидел и памятник на том месте, где погибли мирные жители в троллейбусе от взрыва мины, и знаменитые Розы мира – огромный, в несколько метров высотой памятник, при ковке которого было использовано железо от упавших здесь «Градов». Памятник был окружен ковром красных роз, и по центру, словно живой, бился Вечный огонь.

Память всем павшим уже в новой, страшной войне.

Это Александр Розенбаум. Эти слова написаны тридцать лет назад, но актуальны и сегодня, потому что мы никак не можем выйти из боя. И это не тысяча девятьсот сорок пятый. Это две тысячи четырнадцатый. Вечный огонь в память тех, кто вставал первым, и тех, кто пришел добровольцем потом. Кто погиб под обстрелами в городе и пригородах и кто пал в аэропорту. Кого расстреляли на дороге из танка при попытке спастись – просто, ради веселья. Кого схватили и зверски убили правосеки, кого пытали до смерти в застенках СБУ. Кто штурмовал Углегорск, Дебальцево, Мариуполь. Кого нашли в киевских и харьковских изоляторах СБУ, мертвыми и еще живыми.

Это нужно не мертвым. Это нужно – живым…

Когда специальная группа, состоявшая из ополченцев и оперативников ФСБ, заняла Харьковское СБУ, удивительно, но кое-кто из следователей оказался на месте. И предложил помощь и сотрудничество… в расследовании преступлений, которые они сами и совершали. Вместе с оперативной группой ФСБ был и спецназ ДНР. Они просто привезли этих выродков на площадь, где у постамента памятника Ленину – самого памятника не было – уже шел многотысячный митинг, и выдали их людям.

Алый платок огня трепетал на ковре из алых роз. И я понимал, что далеко не все еще сделано. Днепропетровск, Одесса оккупированы врагом. И там, и там все еще есть и СБУ, и изоляторы, причем в еще худшей форме.

Но рано или поздно мы дойдем и туда.

Встречу мне организовали с начальником управления ВКР полковником Беленко. Это был человек лет пятидесяти на вид, но крепкий как дуб, седой как лунь, ростом под потолок. Как потом я узнал, ему было всего сорок три года, и за эти сорок три года он успел похоронить родителей, убитых при обстреле.

Руки полковника были в остатках грязи. Заметив, он обыденно пояснил:

– Копанки.

– Копанки?

– Ну да. Работаем по захоронениям. Только из-под Краматорска, там концентрационный лагерь был. Работы хватает…

Я не нашелся что ответить.

– Чаю?

Чай был горячим. Вкусным. Почти чифир, но не слишком. Я в свое время сам пил… шесть пакетиков «Липтона» и две столовые ложки сахара…

– …Я ищу днепропетровского снайпера, – сказал я, прихлебывая ароматный, с травами чай, – и если это ваш человек, прошу мне сказать. Как-то порешаем.

Беленко покачал головой. Чашка в его руках казалась игрушкой.

– Это не наш.

– Понятно.

– Почему вы думаете, что он наш?

– У меня… есть подозрение, что он имел какое-то отношение к событиям в зоне АТО. И ко многим другим событиям.

Беленко молча ждал новых слов от меня.

– К расстрелу людей на Майдане, – выложил я козырь.

Полковник поморщился:

– Это-то какой смысл трогать?

– Потому что это один из краеугольных камней. Выбьем его – возможно, сложится все здание.