Воцарилось молчание. Вождь обвел взглядом всех сидевших вокруг, заметил, как негры отвернулись в сторону. Самый младший из них поднялся и двинулся в сторону вади, где паслись верблюды, чтобы избавиться от смущения. Извечным чутьем мудрого человека вождь уловил запах дурных козней. В этот момент он понял смысл всех предыдущих уверток.

— Что ты сказал? — с жаром произнес он.

— Сперва убей меня! — хладнокровно повторил Бубу.

— Ты что, хочешь сказать, что этот шейх возложил на тебя задачу, чтобы…

Он не докончил фразу, когда представитель вассалов выпалил резким тоном, в котором явно звучали нотки мятежа, что вообще характерно для суфиев:

— Да. Я не дам тебе поехать в Массак, и ни в какой другой район южной Сахары.

Вождь долго буравил его взглядом, в то время как Бубу продолжал поглаживать ладонью холодную землю напротив. Оба молчали. Все вокруг прислушивались к торжественной тишине пустыни.

— Я полагал, ты всего лишь из сочувствующих им, — сказал вождь. — Но поскольку ты уже мюрид-последователь, выполняющий свои предписания, тогда мы поборемся завтра. Ну, что? Поборешься со мной?

— Я очень сожалею, — пробормотал Бубу сдавленным голосом: — Но ты найдешь меня, как пожелаешь.

Вождь рассмеялся с насмешкой и поднялся, чтоб пойти спать.

9

Утром состоялось их состязание на мечах, дуэль продолжалась три дня.

В глазах вождя блестели искры его тоски по родине, в глазах Бубу светилась гневная распаленность фанатиков. Трое негров наблюдали за всем этим красными от долгой бессонницы глазами.

В первый день голос подавали только мечи.

Схватка началась после завтрака. Каждый из противников выпил стаканчик зеленого чаю первой заварки. Оба ни словом не обмолвились ни с одним из троих рабов, равно как и утренним приветствием не обменялись. Они сидели перед этим близко друг от друга, скрестив колени, вокруг чайного костерка. Еще за вечер они избавились ото всех лишних широких уборов в одежде. Каждый удовольствовался нижней льняной рубахой, стянутой вокруг на животе таким же льняным поясом, и поджарые фигуры обоих туарегов, лишенные всякого жира и не ведавшие еще пищи, казались и того худощавее. Рабы впоследствии передавали, что оба сверлили глазами друг друга в то прохладное весеннее утро, взгляды их выражали холодную решимость и печаль. В конце концов Бубу отвернулся и сделал вид, будто подкладывает дрова в костер, а шейх бесхитростным жестом ребенка принялся копаться кочергой в очаге, желая расшевелить пламя углей.

Первые лучи солнца брызнули на землю из-за горизонта и показались вспыхнувшим пламенем. Шейх поднялся первым и схватил свой длинный меч за рукоятку, испещренную узорами заклинаний и амулетов. Меч Бубу был такого же размера, но на рукояти не было никакой мистической насечки, вроде той, что была у шейха.

Барака выдвинулся и встал между ними. Произнес со слезами на глазах:

— Что случится, если вы шайтана проклянете? Может быть… — он ухватился за край своего пепельного по цвету лисама, закрывавшего часть лица, и протер глаза. Повернулся к Бубу и закончил дрожащим голосом:

— Как ты осмелился выступить против вождя? Я вчера подумал ты шутишь…

Шейх бросил на него суровый взгляд, и тот отошел в сторону. Лезвия двух мечей лихо блеснули в первой волне утреннего света и скрестились в первом ударе. Удар был звучным, разрушил утреннюю тишь. Взгляды обоих встретились — каждый отчетливо прочел хладнокровную решимость в глазах соперника. Мечи разошлись — и дальше полился жестокий диалог двух жадных языков металла. Они сражались на открытом месте. Поднимались на соседние холмы. Спускались в вади. Распугали робких верблюдов, те шарахнулись прочь, наблюдали за происходившей схваткой печальными, встревоженными, слезливыми глазами. Из-под ног у обоих подымалась пыль, неловкие удары противников иногда били по стволам ни в чем не виновных деревьев. На возвышенности они усеяли землю веточками дерева лотоса, а в низине вади валялись тонкие сучья испанского дрока, покрытые набухшими почками, уже было готовыми лопнуть и зацвести в угоду весеннему зову. Земля пустыни, на всем окружающем просторе покрытая кремнистым щебнем, сдирала кожу на ногах обоих, текли струйки крови, с жадностью в мгновение ока вбиравшиеся песком этой не видавшей влаги земли, раны кровоточили и покрывались пушком песка, пыли и соли. Приближался полдень, жара усиливалась, ярость противников и желание каждого покончить с другим все возрастали. Один из них был побуждаем безумной тоской ответить на зов родины-матери, а второго толкала крайность одержимых исполнить священную волю шейха религиозной секты. Впоследствии один из негров, старший по возрасту, рассказывал, будто они так и не останавливались до самой середины дня. Несмотря на то, что, обуянные взаимной лихорадкой безумия, они покрыли большое расстояние на местами сухой, местами зазеленевшей земле, и сгубили множество деревьев на равнине и в оврагах, но ни один из них так и не смог оставить на теле соперника ни раны, ни царапины. Тут принявший одну из сторон рассказчик добавлял: «Если б не разница в возрасте, то покончил бы мой господин в тот день с безумным мюридом». А шейху в то время уже перевалил шестой десяток. Бубу же было за сорок. Ни вассалы, ни последователи братств обычно не разглашали никогда, сколько им стукнуло лет на самом деле, боясь сглаза и колдовства. Если зловредные языки распространяли такой секрет, то это были пришельцы из Томбукту и Кано, они утверждали, что возраст есть ключ к волшебству, и шайтаны избегают вторгаться во мрак душ, время рождения которых неизвестно.

Барака также рассказывал, что именно усталость была третейским судьей, что встал между ними. Они остановились, высунув языки, под ветвями одного лотоса — того самого, под которым начали схватку с утра. Тот многократно омыл лица и тела обоих. Лисамы на головах размотались и обнажили два усталых лица. Губы покрывала корочка пены — засохшей слюны, точь-в-точь похожей на ту, что испускают взбешенные верблюды. Оба казались в таком своем положении — сгорбившись и уставившись друг на друга, опираясь измученными телами на погрузившиеся в почву мечи, словно застыв в последнем прыжке друг на друга, — ни больше, ни меньше как двумя жадными волками, так и не сумевшими поделить добычу.

Барака подошел и обрызгал каплями воды из холодного бурдюка лицо своего вождя и господина. Другой негр приблизился к Бубу и также обрызгал лицо водой. Они их оставили остывать, чтобы впоследствии преподнести обоим первейший напиток жизни: воду. Шейх распростерся в тени и затих, лежа на спине. В то время, как Бубу подполз поближе к огню, не сводя глаз с Бараки, занятого приготовлением чая и выпеканием лепешки на песке.

Оба внимали величественному покою пустыни.

Они так и не произнесли ни слова всю вторую половину дня до самого вечера.