2

Если в Сахаре объявлялось о неожиданной кончине, причиной тому могло быть что-нибудь из этих трех: змея, скорпион или удар злого джинна.

Однако гадалка поспешила в неведомое, заколотая своим потайным ножичком.

Явился судья Баба, с помощью своих людей он протаранил толпу. Вошел в шатер обследовать жертву: гадалка лежала, распластавшись на спине. Она вытянулась во весь рост. Голова ее лежала в углу, а ноги тянулись к опорному шесту. Голова была непокрыта, голубая тряпка вмялась по соседству, вся она пропиталась жиром и была измазана грязью. Веки над глазами были смежены — будто она спала глубоким сном. Черты лица были спокойны, не потревожены ничем, может, и было легкое напряжение век и некоторая бледность щек. Косы ее кудрявых волос, тронутых сединой, спадали на лоб, покрывая правый глаз, однако они были коротки не доставали до ее медной шеи с полосками крови, которая была пролита маленьким потайным ножичком. На этой медного цвета шее, охваченной ожерельем из разноцветных бусин, с левой стороны запеклось много крови. Вид был такой, будто тело повернуто в левую сторону, потому что туда, налево тянулся поток крови, он пропитал эту часть верхней одежды на ее левом худощавом плече и проложил дорожку в песке, она чернела внизу, изжаждавшиеся по влаге песчинки и частицы почвы впитали ее, лужица крови по краям уже засохла. Убийственный ножичек был вонзен рядом с левым ухом над этой лужицей — острие утопало в почве по самую рукоять, покрытую символами и заклятиями, равно как и его кожаные ножны рядом. Левая рука распростерлась на ляжке с открытой ладонью, в то время как правая жестко вцепилась в ком земли, выдавая свидетельство о неестественности смерти и неистовстве последнего жеста.

Кади приблизился и взял нож. Рассмотрел его при свете снаружи через вход в шатер. На окровавленном острие налипли зерна песчинок, земля присохла ко всему лезвию, которое убийца вонзил и вытащил из горла, проложив струйку крови на металлического цвета шее. Баба сделал знак старшине дозора, великан-вассал подошел и покрыл черным одеялом тело. Он сделал еще один жест пальцем этим дозорным, они принялись разгонять любопытствующий народ перед входом в шатер. Вперед вышел имам и с ним несколько старейшин племени. Снаружи толпилась армия любопытных, они совершенно блокировали шатер со всех сторон. Солнце встало в полный рост, и вместе с ним раздался призыв глашатая:

— Гадалка опередила нас!

Имам вместе с кади устроились в уголке палатки. Потом судья вышел наружу к толпе. Поискал взглядом эмиру, подошел к ней и обменялся шепотом какими-то словами. Вернулся в жилище и приказал старшине дозорных, размахивая своей рукой-культяпкой:

— Схватите дервиша!

3

В сумерках началось дознание.

Кади восседал, скрестив ноги, на коврике, покрытом грубой кожаной подстилкой для казни. По соседству с ним, слева и справа, сидели несколько именитых лиц из Вау. На широкой площади перед ними толпился народ: явились старейшины племени со своими свитами, пришли какие-то дерзкие женщины со своими шумными детьми. Трое дозорных привели дервиша со скрученными пальмовой веревкой руками. Эти его руки были неестественно и жестоко вывернуты назад за спину. Он предстал перед судьей с непокрытой головой. Его лисам был скручен вокруг шеи, словно змея из джунглей. Все лицо было вымазано грязью. Волосы на голове были разделены пробором посередине, взлохмачены и казались петушиным гребнем, торчали вверх, вымазанные глиной и грязью. Полные отчаяния глаза были погружены в себя. С губ его спадала слюна, покрывала их рамочкой пены. Баба поднял свою ампутированную в конце руку перед лицом допрашиваемого и угрожающе произнес:

— Почему ты убил гадалку?

Справа от него склонился его помощник и записал слова на большой лист бумаги желтого цвета. Вопрос этот он записал такого же желтого цвета ручкой, сделанной из ветки тростника.

Муса ответил на него коротко и резко:

— Я не убивал ее!

Кади еще раз взмахнул своей культяпкой, прежде чем задать новый вопрос:

— Ты не своровал этот ножик?

Он вытащил из складок своего широкого одеяния этот маленький ножичек, помахал им в лицо дервиша, держа его в левой руке.

Сдавленный гул прошел по толпе свидетелей.

— Да! — сказал Муса. — Я не отрицаю, ножик я своровал.

— С какой же целью ты совершил такое?

Волнение в толпе усилилось. Дервиш промолчал. Кади повторил свой вопрос:

— Скажи: зачем украл нож?

Слюна сочилась с губ. Косой глаз вертелся, источая отчаяние. Он рухнул на колени и произнес с опущенной головой:

— Это — мое дело!

Послышались негодующие возгласы. Кади подождал, пока не затихнет волна негодования, затем продолжал свой допрос:

— Ты отрицаешь, что между тобой и ею — давняя вражда?

— Нет! Не отрицаю, — быстро ответил Муса.

— Хорошо. Признание вины приветствуется законами суда. А вот отрицание… — окончание предложения судья заменил угрожающим жестом своей укороченной культяпки. Он повернулся к именитым соседям и произнес вслух публично:

— Вы видели? Признание о наличии вражды — основополагающий устой в совершении любого преступления. И доказательство. Вот оно, в наших руках. Ножик, в присвоении которого он также признался. Перед нами налицо два признания: воровство орудия преступления и признание в наличии давней вражды. Ну и что же, нужно ли нам еще слушать убийцу в буквальном признании о совершении преступления?

Писец записал весь текст тростниковым каламом на желтом листе бумаги. Степенный шейх склонил голову к уху судьи и что-то прошептал ему. Баба вновь распрямился на своем месте. Почесал свою чалму в размышлении, потом сказал:

— Полное признание смягчает вину, дервиши приучили нас, что говорят правду…

Муса с неожиданной решимостью прервал его:

— Я ничего, кроме правды, не говорил. Я признался в давней вражде своей и в том, что украл нож — по иным причинам, но я не убивал ее. Клянусь!

Кади замолчал. Гул поднялся на площади. Баба еще раз посоветовался с шейхами, прежде чем задать вопрос:

— Мы вернемся, немного спустя, и проясним непонятное. Однако сейчас отвечай мне на мой вопрос: где ты спрятал золото?

— Золото? — вздрогнул дервиш.

— Да. Все знают, что покойная много золота у себя хранила. Золото двух видов: золотой песок и изделия для украшения.

Дервиш сказал в изумлении:

— А что мне с металлом презренным делать?

— Это я здесь вопросы задаю, а не ты. Если кади спросил, а обвиняемый не ответил, так поступать нельзя, надо отвечать. Говори: где ты спрятал золото?