Два козла были нарисованы ярко-белой краской, они упирались в горную вершину, устремляясь навстречу друг другу так, что казалось, их кривые рога вот-вот столкнутся. Еще два были цвета красного, а между ними стоял гигантский баран пепельной окраски. Вершина была высоко — может быть, просто потому, что так диктовал свод пещеры.

— Я еще не видал до сего дня горных козлов белого или красного цвета, — заметил Ахамад.

У входа в пещеру сидел, скрестив ноги, Удад. Он был поглощен замешиванием чая, переливая его из сосуда в деревянную чашку с целью крепкой заварки. Глотнул чуток, пробуя количество сахара в нем, и сказал:

— Это мое священное стадо. Улавливаешь намерения людей к этому несчастному стаду? Если б не эта небесная вершина, дикари шакальего племени погубили бы священных животных. Есть мясо белого козла — грех. Вершина избавления, в которую вцепилось стадо спасает их от гибели. А ты и сам видишь, что люди шакальего племени и мои враги тоже… Хе-хе-хе!..

Ахамаду была неведома причина веселья. Он рассматривал очертания высотного стада, а в масках охотников узрел отчаяние и пробормотал чуть слышно:

— Я-таки понял, чего они все за вершину цепляются. Если горец Удад с горы спустится, жизнь его на равнине всегда в опасности…

Он приподнял голову. Взглянул направо и увидел пропасть. Ему почудилось, что он все еще в беспамятстве джувад.

— Как ты меня сюда затащил? — спросил он в изумлении.

— Хе-хе! Мне джинны помощь оказали.

Ахамад с любопытством глядел на него. Ответил на шутку:

— Ты веришь в джиннов?

— Хе-хе! Почему бы нет? Если ты им свою веру подаришь, они тебе веру покрепче придадут. А будешь им предан, и они с тобой будут искренни. Не то, что люди…

— Ты страданий не боишься?

— Джинны со страданий не начинают. Это люди всегда спешат проявить силу. Я неприятностей только от людей опасаюсь. Ты посмотри на крышу-то, видишь, как люди шакальего племени клыки свои обнажили зверские, изготовились погубить мое стадо священное. Только не будет им удачи. Пик небесный — завеса, что их разделяет.

Удад протянул собеседнику чай в деревянной чашке. Он сделал глоток и спросил:

— Ты в этой пещере принимаешь свою райскую птицу?

Веселье погасло в глазах друга:

— Я тебя привел туда, куда доселе ни одна тварь не заходила. Только нет у меня никаких намерений рассказывать тебе о райской птице.

— Прости мне любопытство. Я не думал, что ты боишься этого…

— Ничего я не боюсь!

— Она тебя пению обучила, а? Это же она тебя петь обучила?

— Это никого, кроме меня, не касается.

— Ты же об заклад бился, душу ради принцессы заложил. А влюбленный всегда к возлюбленной стремится. Спустишься на равнину, а птичка райская тайная на вершине останется. Бросит тебя…

Слова остались без ответа, и он продолжал:

— Это ж заповедь любви. Делиться с нею ни с кем невозможно. Из груди вылетит — и потеряешь ее навсегда. А потеряешь ее — и принцессу навек потеряешь. Тенери в тебе ничего не любит, кроме голоса. Она спиной к Ухе повернулась в тот день, когда услышала твой голос на празднике вожделения.

— Тебя Уха, что ли, прислал, чтобы мне это сказать?

— Да нет, я тайком прибыл, чтобы вызвать тебя на поединок.

— Ты же знаешь, я блестяще мечом не владею. Что я могу, так это на горные пики взбираться.

— А пение-то? Разве не владеешь ты им, а, волшебник?.. Что? Приходил ко мне друг твой дервиш на заре предупреждал меня, чтоб тебе не навредить. Говорил про пророчество зловещее, а бабка его волчица мой мех с водой разодрала, ввергла меня в геенну. Ты мою жизнь спас. Я явился долг Ухе отдать и освободиться, а туг вдруг обнаружил, что двойным должником оказался.

— Не понимаю.

— Мне Уха жизнь спас, когда воспрепятствовал, чтобы я воды испил из отравленного колодца во время нашего всеобщего ответного похода против шакальего племени. Я решил вызвать тебя на поединок, погасить свой старый должок, а подставил шею еще под одну зависимость…

— Ну, от второго долга можешь считать себя свободным!

— Это все на словах… А на самом-то деле так моя шея в хомуте навечно останется. А в чем причина? Жажда всякий раз причиной является. Прости ты меня.

— Простил. Если б не простил, разве напоил бы своей водицей?

— Ты мои намерения, как дервиш, провидел?

— Что?

— Я не сообщал никому о своих планах, только Муса, шайтан, всю душу мою прочел.

— Ну, дервишам не впервой души чужие читать.

— Правда? Только ведь ты тоже дервиш. Ты тоже в душах читаешь…