11

Ангел пошевелился — тот волшебник, что спас его от гибели. Притащил его на жестокую скалу. Все тело было на части разорвано. Он его далеко протащил на отвесную прочную скалу. Ту, что еще недавно была такой милой, доброй, нежной в его объятьях, а сейчас вдруг превратилась в такую грубую, дикую, бессердечную. Что это, почему такое? Откуда такая черствость? Что за вражда?

Избавитель остановился. Он открыл глаза. Обнаружил, что лежит на вершине. Голову обвевают небеса, а под ногами корчится мир, присела Сахара. Вдалеке и солнце присело, наклонилось в поклоне, принялось землю под ногами целовать… Разлило по горизонту яркий свет.

А равнина внизу — спряталась за вечный хиджаб туч. Да, пожалуй, отсюда не удастся ни на что поглядеть — только просторы Сахары. Одна Сахара. Сахара всегда и навечно.

Кровь начала стынуть в жилах. Пожар разрастался. Тело все вымазано кровью, покрыто ранами, ссадинами, синяками. Флягу дервиша он потерял в своем недавнем полете. Он поднял взор кверху. Величавый баран все еще возвышался над его головой, смотрел в даль, где солнце справляло свою ежедневную молитву.

Удад обратился к нему:

— Поведай мне, амгар[179], что же это случилось? Расскажи мне все.

Амгар оставил вопрос без ответа: он был все так же погружен в созерцание окрашенного ярким сиянием горизонта. Словно разделял с солнцем эту его молитву и поклонение.

Удад продолжал спрашивать с детской настойчивостью:

— Амгар! Расскажи. Расскажи непременно обо всем, а? Я хочу знать.

Он хотел сказать: «тайну», однако величественный амгар оборвал его неожиданно негодующим, осуждающим взглядом. А потом смежил веки, и он увидел, как на его длинных ресницах вдруг высыпали капельки слез. Он совершал тот же таинственный обряд, что и тогда, в их первую встречу у пещеры змей. Потом… Потом прыгнул и исчез в туче пыли.

12

Он знал тайну случившегося. Знал тайну падения. Всю ночь он провел, распростершись на спине, упираясь затылком в небесную скрижаль, глядя на звезды, думая о чуде, об избавлении, о сбросе глиняной шкуры, о падении и… и о конце.

Он вспомнил, как камень поддался, предал его, сбросил именно в тот миг, когда он подумал о Тенери… Он отвернулся от него именно тогда, когда он впустил женщину в свое сердце. Он предал объятье, любовь и вручил свое сердце равнине — тем тварям, что на равнине живут. Ревнивый камень желал быть хозяином в его сердце, не допускал отвлечений и посторонних мыслей. Дервиш его предупреждал часто: нельзя делить душу пополам. Он сказал, что не выберется целым, если поделить сердце между двумя существами.

Делить сердце грешно. Рассеченное на половинки сердце — пустое сердце. Рассеченное сердце не принесешь в жертву. Боги не одобряют жизнь с таким сердцем. Они отворачиваются. Такое сердце притягивает несчастье. Если бы не вмешательство великого горного барана, если бы не щедрость и заступничество древнего прародителя, таинственного амгара, алчные камни изрезали бы в куски его плоть, прежде чем он добрался до вершины рая. Он вспомнил детское изречение предков: «Стой и слушай. Кто спустится вниз — не поднимется, а кто поднимется вверх — не спустится». Прадеды не напрасно поместили эти знаки по соседству с образом великого горного барана. Непременно должна быть связь, тайная нить между этим обыденным выражением и амгаром-избавителем.

Он принял решение осмотреть поутру это свое новое место положение в небесах. Утром он будет искать неведомое устье тьмы.

Луна запаздывала. Кисти звезд свисали над землей. Он чувствовал: горное плато разлеглось под ним чудесной мягкой постелью и плывет, купая его в пространстве… Летит навстречу звездам. Он все ближе к таинственным звездам, звезды ближе и ближе к его ложу. Вот они разрослись, огромные, стали как луны. Развешиваются над головой, словно светящиеся лампады. Шепчут ему что-то на ухо на своем таинственном языке. Его сморила дремота. Он забылся сном на своем облачном ложе. Укрытый красочно расшитым одеялом планет Неведомого и Недоступного.

Глава 7. Сосуд

«…Когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы; и зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы;

— Доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодцем. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его.

Суета сует, сказал Екклесиаст, все — суета!»

Ветхий Завет, Книга Екклесиаста или Проповедника, глава 12

1

Поднялся… Поднялся. Поднялся!

Облетела равнину радостная весть. Этой новостью обменивались как паролем: «Поднялся джинн в страну джиннов».

Радостную весть донесли до Тамгарты. И она спрятала свое лицо в комнатах и заплакала. Сообщили дервишу, и он еще раз побежал в вади камеденосной акации. Радостную весть отправили Тафават, чтобы она могла похвастаться перед супругом, а она улыбнулась хитрой и загадочной женской улыбкой. Вестники проследовали дальше. Они покинули пастбища и становище и вошли с вестью в вечно полутемные переулки Вау. Шептались победно в его уши, словно делятся с ним аирским талисманом-сокровищем. Город заплясал с аирским кокетством, да вдобавок увенчал победу ликующим кликушеством и воплями. Равнина слышала это ликование из горла принцессы впервые. На открытом пространстве между Вау и остатками былого поселения-становища стояло взъерошенное привидение в голубой одежде, разглядывало благих вестников и любопытных ротозеев в безмолвии долгожителей.