– Чего вы еще ждете от меня, генерал Власов?

– Уже ничего, – поднялся Андрей.

– Тогда зачем явились ко мне? Насколько мне помнится, мы уже попрощались.

– Насколько мне помнится, прощался я с Марией Вороновой, а не с тобой, – вновь перешел Власов на «ты», считая, что официальная часть встречи завершена.

– Ах, вот оно что! И вы явились поведать мне, что между вами больше ничего нет? – Хейди поднялась, стараясь не обращать внимания на трель некстати проснувшегося телефона.

– Поскольку это действительно так. Считай, что у тебя больше нет оснований для ревности.

– Ревности?! – рассмеялась она, приподняв и вновь бросив трубку на рычаг. – Это у генерала Броделя нет больше оснований ревновать, а значит, и препятствовать твоему появлению в приемной хоть Гиммлера, хоть Гитлера. А ему очень не хотелось, чтобы ты попал к рейхсфюреру СС.

– Генерал Бродель?! – поморщился Власов. – Что-то не припоминаю такого. Кто это?

– Новый «командарм» вашей походно-полевой жены. Она что, так и не назвала его имени?

«Так вот о каком генерале она мне все время толковала!» – вспомнил Власов, но вслух произнес:

– Я и не требовал этого.

– Что, действительно так и не назвала его?

– Но я ведь сказал, что имя ее нового заступника меня не интересует.

– Почему не интересует? Нет, почему это имя вас не интересует, мой генерал генералов? – почти злорадно ухмыльнулась Хейди.

– Потому что это личная жизнь лейтенанта вермахта Вороновой. И что нас уже ничто не связывает.

– Но я ведь веду речь не о личной жизни вашей фронтовой баб-фьонки.

– О чем же тогда?

– Меня удивляет, что вы так и не поинтересовались, от кого именно следует ждать самой неприкрытой вражды. Кто из генералов способен помешать вашему доступу к самым высоким кабинетам Берлина и к самым глубоким бункерам «Вольфшанце».

– Что с вами происходит, Хейди?

– Я потрясена – вот что со мной происходит! Меня поражает то, как беззаботно вы ведете себя в этот ответственный для России момент. Как слабо врастаете в берлинскую верхушку, предпочитая вариться в собственном, российском, солдатско-пшенном котле.

Власов закрыл лицо руками и нервно помассажировал его кончиками узловатых дрожащих пальцев.

– Возможно, вы правы.

– Это свое неуверенное «возможно» – сразу же, причем очень смело, можете исключить. Вы уже давно не военнопленный, мой генерал генералов. И даже не временно освобожденный из лагеря. Пора отрешиться от своего лагерного прошлого, от синдрома лагерника, от привычки ощущать себя «пусть униженным, зато живым».

– Но это не моя страна, не мои обычаи, не моя судьба…

– Наполеон Бонапарт так не считал, – нервно прошлась она по кабинету. – Наполеон считал, что его страна повсюду, где находится его армия. Ваша армия, генерал, находится теперь здесь, в Германии. И если уж я, германка, начинаю ощущать ее влияние и мощь…

«Какое влияние, какую мощь?! – мысленно изумился Власов, ошарашенно глядя на СС-вдову через растопыренные, все еще прикрывающие лицо пальцы. – Опомнись! – хотелось крикнуть ему. – Никакой армии пока еще нет. Это всего лишь очередное сверхсекретное оружие фюрера. Здесь никто со мной не считается. И если уж армия фюрера и все союзные ей войска терпят поражение за поражением, то что могут сделать, как изменить ход войны подвластные мне несколько тысяч пленных и перебежчиков?!»

– Я не Наполеон, Хейди.

– Почему же тогда наш фюрер уверен, что он, Адольф Гитлер, ни в чем не уступает великому корсиканцу? Он уверен, а вы – нет? Чем это объяснить?

– Но ведь мы-то с вами знаем, что все же уступает, – задело Власова за живое.

То, на что в начале их знакомства СС-вдова лишь стеснительно намекала, теперь буквально клокотало в ней. Хейди действительно не собиралась быть женой пленного генерала. Она играла по-крупному, ставя на Кремль.

– Это мы так считаем. А фюрер давно примеряет его императорскую корону. И не так уж важно по его ли она голове. Главное, что это его вдохновляет, создает вокруг него ауру властителя Европы…

– Кто такой этот генерал Бродель? – буднично, устало спросил Власов, доставая из кармана портсигар. Он пытался закурить, но, встретившись с суровым взглядом начальника санатория, покорно положил портсигар на стол перед собой.

– Обычный генерал, как и многие другие.

– Тогда почему вы так взъерошены?

– Меня не генерал Бродель раздражает, меня раздражаете вы, мой генерал генералов. Ваша неуверенность в себе. Неуверенность, за которую даже мне становится неловко.

– Что-то раньше я не слышал его имени. Но точно знаю, что к верхушке рейха он не принадлежит.