Хорошо быть самим собой, подумал Прекрасный принц. Он пошёл ещё дальше. Он собрал все свои стихи и притчи и запалил на огороде костёр. Костёр вышел славный. Он погрелся у костра из своих стихов, не каждый поэт может этим похвастаться, и когда он догорел, принцу показалось, что закатное солнце с улыбкой подмигнуло ему.

Единственное, что его беспокоило, это отсутствие семьи. Но чтобы она была, надо лет тридцать, день за днём, складывать серые кирпичики дней упорно один за другим, а ему это было скучно. У него же была яркая жизнь, но состояла она из картинок, а как известно, из бумаги дом не сложишь. Он сейчас отдал бы славу первого красавца за вечер со своей старухой-женой, в которой только он видел бы ту девушку, которая стала его единственной, но у него такой не было. Не было единственной, было много принцесс, но не было той, что состарилась бы вместе с ним. Такую надо готовить долго: с молодости и только к старости она бы поспела. И внуки бегали бы вокруг с щебетом, как птицы небесные, но тогда он не написал бы свои прекрасные притчи и афоризмы, которые он сжёг, кстати. Что важнее? Принц зря печалился, наверняка бегали где-то его прекрасные дети: маленькие, и важно ходили взрослые, только ни он, ни они не знали об этом.

А что же зеркало, которое подтолкнуло принца к таким радикальным переменам? Здесь не всё так просто.

Зеркало надеялось, что после ухода из большого спорта принц не будет отходить от него и зеркало вдоволь налюбуется его лицом, наглядится в его синие глаза, насладится благородным лбом и волевым подбородком принца, он и сейчас безумно, безбрежно, невообразимо красив, зеркало это знало и хотело быть единственным, кто мог это видеть.

Зеркало так любило принца. Но и оно просчиталось.

Принц вообще перестал смотреться в зеркало. Оно так и пылилось в гардеробной. Принцу это было безразлично.

Единственное, ему было немного, совсем чуть-чуть, жаль – так это своих усилий, которые он всю жизнь тратил на поддержание славы Прекраснейшего, а оказывается, можно прекрасно прожить без неё!

Он ни о чём не жалел, ни о чём не просил. Он нашёл покой и был самим собой. Не это ли высшее счастье?

Только поговорить не с кем.

Она неплохая, Любушка, Люба, Любовь, Вечная женственность, легкомысленная только. Я-то совсем не такая. Мне бы о душе, о вечном подумать, Библию почитать, а она меня всё время дёргает: посмотри, какой мужчина, мне бы такого! А какого «такого»? по мне-то и смотреть не на что – душонка у него слабенькая, хрОмая, только тело накачанное. А она: какой взгляд! Какие плечи широкие! Ни о чём серьёзном поговорить с ней нельзя, всё, о чём она может думать, это какую причёску сделать, какую юбку ей надеть – «короче некуда» или «с разрезом донельзя»! Накрасится Любовь моя, оденется, идёт, слегка раскачиваясь на каблучках, как поёт! Однажды я её в церковь затащила – она и тут: платок-то повязала, смотрит скромно, а забылась, так сверкнула глазами, что батюшка испугался, шарахнулся от неё, чуть не упал!

У меня в сумочке – премудрости Соломона, Екклесиаст мой любимый, такая там печаль, такой свет, что душа сладко болит и сердце щемит, – а она с собой косметичку весом полпуда таскает.

Сегодня на свидание полетела, а мне так неспокойно, как бы не было беды с Любовью моей отчаянной.

Началось всё это три дня назад: вижу встречает меня моя Любушка, Вечная Женственность, тихая, глазки опухшие, красные, заплаканные, волосы в беспорядке, ресницы не накрашены. Грустит. Я сначала-то значения не придала и в шутку ей говорю:

– Что, мало тебе сегодня комплиментов насыпали, или каблук сломала, или колготки поехали?

А она так кротко улыбнулась, газа отвела и молчит, как воды в рот набрала. Тут я забеспокоилась – беспокойная я душа-то!

– Что случилось, милая?

Она молчит. Я её тормошить: ну что ты, февраль скоро кончится, весна начнётся – туфельки наденешь, шарфик шёлковый – никто от тебя глаз отвести не сможет! А она мне говорит, спокойно так, буднично:

– Помру я скоро.

– Тьфу! – говорю, – типун тебе на язык!

С чего ей помирать-то? Сроду не болела ничем моя Любушка – живая такая была, шустрая. Ни одного мужика не пропускала, на всех внимание обращала, добрая была, ласковая, щедрая – кого приобнимет, кого по головке погладит, кому улыбнётся, с кем просто поговорит – вот мужики к ней и тянулись – чувствовали в ней женскую силу: никого не обижала, каждый с ней ощущал себя желанным.

Ну ладно, думаю, вечером погрустит, а к утру всё пройдёт: зачирикает птичка моя как раньше.

Но не тут-то было. На следующий вечер увидела я свою Любовь под иконами, лежит бледная, глаза закрыты, на ладан дышит. Я так испугалась:

– Вставай! – кричу, – подымайся, сучка, а то я сейчас сама тебя придушу, чтоб не мучилась!

Она мне слабым голоском: не надо! Следы на шее останутся! – Ну не дурочка, а?

– Говори сейчас же, что случилось?!

Села моя Вечная Женственность, ножки свесила:

– А помнишь, – говорит – того, с золотыми глазами?

– Помню, ну и что? При чём тут он?

– Так вот, он мне сказа-а-а-а-ал, – и ревёт.

– Не реви! Кому говорю, не реви! Что он тебе сказал, дьявол желтоглазый?!