— Благодарю вас, сударыня, — с невольной улыбкой произнёс Пётр. — Мне так приятно было услышать русскую речь из столь прекрасных уст.

— И мне просто радостно услышать комплимент от столь высокой особы. Я никак не могла ожидать, что судьба даст мне неожиданную возможность говорить с повелителем великой страны, откуда я родом.

— Экая неожиданность! Поведайте же мне вашу историю: предвижу — она занимательна.

— Подобные истории не в диковину, их породило домашнее тиранство, о коем вы наслышаны.

— Наслышан, — кивнул Пётр, — и всё же, всё же...

— Позвольте обращаться к вам «государь», — и когда Пётр наклонил голову, продолжала: — Мой батюшка, помещик из-под Пскова, отличался крутым нравом, что свело прежде времени в могилу нашу матушку. После неё осталось три сестры, из коих я старшая, и два брата. Однажды во время дворянского съезда я имела несчастие приглянуться нашему соседу семидесяти двух лет от роду, и этим всё сказано. Он прислал сватов, батюшка счёл партию выгодной, поскольку за сим дворянином три деревнюшки и сверх полутора тысяч десятин земли. Он убеждал меня: Архип-де Иваныч долго не протянет, останешься богатой вдовой. Но одна только мысль идти под венец со стариком меня страшила. У старшего брата был товарищ, письмоводитель лесной конторы. Мы полюбили друг друга и договорились, что он увезёт меня в Польшу и там мы поженимся без помех. Но по дороге за нами погнались польские жолнеры. В перестрелке мой дорогой Василий был сражён, а я досталась убийцам. Меня выкупил люблинский староста и представил меня ко двору. Его величество король в один из своих наездов пожелал оставить меня у себя...

— Худо быть уродкой, а ещё хуже уродиться пригожей, — заключил Пётр. — А теперь ты досталась мне по воле короля. Как звать-то тебя?

— Аглая.

— Мудреное имя.

— Рождена 19 декабря в день памяти священномученицы Аглаиды.

— А желаешь ли, Аглая, чтобы я выпросил тебя у брата Августа? — неожиданно спросил Пётр.

— Всё в вашей власти, государь, — со вздохом ответила она. — И велика ваша милость. Да только прижилась я при дворе и в стольких руках перебывала, что уж более нету сил.

— Люблю чистосердечие, — одобрил Пётр. — Но уж раз король пожаловал мне тебя, стало быть, ты должна меня одарить. Хотя бы на эту ночь.

— Постараюсь, государь, вам угодить, — потупя глаза, произнесла Аглая. И это движение глаз, и то, что она не жеманится, и её простодушный рассказ вызвали у Петра доверие, сострадание, смешанное с желанием. Он уже не отпускал её от себя, и Август одобрительно покивал ему, видя, как он рукою приобнял женщину.

У неё были чистое дыхание и изобретательная податливость. Она ничуть не стеснялась: видно было, что и Пётр возбуждал её. А когда в женщине пробуждается желание, она становится неутомимой и жадной.

Такой вот была Аглая. Она опустошила даря. И он бесцеремонно повернулся на бок и уснул по обыкновению без сновидений.

Все ночи она принадлежала Петру, и он не чувствовал однообразия. А все дни были наполнены разговорами с Августом и его советниками.

Паткуль представил нарисованный им план Риги и её укреплений. Он и в самом деле был дотошен и сведущ в деталях.

— Вот, извольте видеть, река Двина, а вот её приток речка Рига, — водил он тростинкой. — От её устья тянется стена вдоль правого берега и, опоясав город, возвращается к устью. Она сложена из известняковых плит и облицована кирпичом. Её высота достигает четырёх с половиною сажен, а толщина — до сажени. С внутренней стороны её опоясывает деревянный ярус, а лучше сказать — галерея. Она предназначена для защитников города, но её легко зажечь брандкугелями...

— А доступна ль Двина для морских судов? — спросил Пётр.

— Доступна, государь. Рига ведь исстари город морской торговли, и европейские купцы заходили на своих кораблях прямо к городским причалам, — отвечал Паткуль. — Они разгружались вот здесь, где за стеной стоят обширные склады. Здесь проделаны широкие ворота. Ворот в городе несколько, и все они обороняются башнями — Конюшенной, Яковлевский, Песочной и Монастырской. С внешней стороны город опоясан системою валов. Но они невысоки. По преданию польский король Стефан Баторий, осадивший Ригу, перескочил ров и стену на своём коне. Когда шведский король Густав Адольф взял Ригу, а было это в 1621 году, он повелел возвысить валы и углубить и расширить рвы. А ещё при нём были построены бастионы, выдвинутые несколько вперёд, обороняемые пушками. Их пять — Нововратный, Шеровский, Банный, Песочный и Яковлевский. Близ них устроены ещё и равелины. Но всё это успело уже устареть, — поспешил он вставить, заметив разочарование на лицах монархов, — нынешняя мощь артиллерии легко преодолеет эти укрепления. Серьёзное препятствие для осаждающих представить может только цитадель, ну и, может быть, замок.

— А какова численность гарнизона? — спросил Пётр.

— Её трудно исчислить с точностью, государь, — отвечал Паткуль. — Дело в том, что к обороне привлекаются и ремесленники, и рыбаки — все, кто способен носить оружие. Всех примерно наберётся до сорока тысяч. Но это подсобное войско плохо вооружено, и боевой дух его слаб.

— Ас какой стороны Рига наиболее уязвима?

— Разумеется, если предпринимать нападение тогда, когда Двина свободна ото льда, то сильный флот мог бы своей артиллерией сокрушить укрепления с фронта. Но, полагаю, выгодней всего предпринимать штурм зимою с северо-востока. Тогда вода во рвах замёрзнет, они станут преодолимы зимою, и бдительность гарнизона ослабевает; зажигательные снаряды имеют больший эффект, да и манёвренность наступающих выше, так как город открыт со всех сторон.

— Зимою, зимою! — подхватил Август. В его глазах горел воинственный пыл. — Герр Паткуль станет главным советником. Сила и манёвренность будут на нашей стороне. Мы выставим против Риги не менее ста тысяч войска. Это слишком лакомый кусок, чтобы ускользнуть от нас.

— Лифляндское рыцарство горит желанием освободиться от тиранства шведов. Они отняли у нас самые тучные земли, — продолжал Паткуль, — они обложили нас непомерными поборами, они лишили нас права голоса на родной земле. Наши отряды будут действовать в тылу.