Наконец прозвучал сигнал к отплытию. Бабахнули пушки, салютуя оставшимся на берегу. Курс — на Соловецкие острова.

Островов тех много. Главный — Соловецкий, поменьше Анзерский, Большой и Малый Муксалма да Большой и Малый Заяцкие. Остальные мал мала меньше. На Соловецком — монастырь с храмами и кельями, обнесён стеною с башнями из гранитных булыг. Крепость старообрядческая. При блаженной памяти царе Алексее Михайловиче поднялись там монахи противу Никоновых новин. Восемь лет длилось восстание, и восемь лет царёво войско осаждало крепость. Большое соловецкое сидение было подавлено, но дух кержацкий вышибить не удалось: густ и крепок был и остался.

Острова гнездились у входа в пространную Онежскую губу — прихожую великого озера. Но не само оно манило Петра, а его столь же великая соседка — Ладога. Из неё истекала река Нева, в горле которой устроилась запиравшая в неё вход шведская крепость Нотебург. Вот на неё-то и зарился царь, как и на всю Неву — на вход и выход в Балтийское море.

Выносил Пётр предерзостный план: проторить «государеву дорогу» из Онежской губы к Нотебургу и далее — к устью Невы. По воде и по суше. По лесам да по болотам, через весь озёрный край.

Призвал Головина и Головкина и предъявил им чертёж с проложенным маршрутом:

— Вот как я мыслю поход к Нотебургу. Призвал я вас, голова и головка, для совету: осилим?

Оба пожали плечами. Наконец Головин нерешительно молвил:

— Как знать, государь. Путь нехоженый, места заповедные. По ним, небось, охотники продираются. А как мы с войском?

— Не токмо с войском, но и с фрегатами, — хохотнул Пётр и, посерьёзнев, прибавил: — А я ужо распорядился: сержанта Михайлу Щепотева с командою послать в те места для прокладки дороги. Дать им топоров, пил да лопат достаточно, крестьян тамошних поднять валить дерева, строить мосты да гати. Щепотев — мужик исправный сдюжит.

И вот теперь предстояло вызнать — сдюжил ли Щепотев. Высадились без помех, царь приказал не медлить. Пришли к Нюкче, деревнишке староверской, единой на том берегу. А так — безлюдье, глухомань.

— Пущай веруют, как совесть велит, — указал Пётр, — Бог у нас с ними един, а божьи начальники разные. Ну и пусть их. Мне иной раз сподручней двумя перстами окреститься.

Царь был бодр, добр, весел и деятелен. Выволокли один фрегат, другой, впряглись, что кони в сбрую, подлатали брёвна-катки. Огромные тела судов переваливались с боку на бок, гати под ними проседали, и наружу выдавливалась жидкая грязь. Казалось, киты-левиафаны выползли на сушу, и им невмочь двигаться: чуждая стихия.

Версту посуху одолевали два дня в упряжке из сотни и более человек. Работа ждала всех, иной раз и сам царь впрягался ради почину и понукал свитских: князей и бояр Андрея Ивановича Голицына, Бориса Ивановича Прозоровского, Юрья Юрьевича Трубецкого, — да и без Головина с Головкиным телега не везла. А двенадцатилетнему царевичу Алексею всё это было в потеху, и он тоже держался за канаты, делая вид, что тащит, и ухватывал за полу кафтана своего новоявленного дядьку-воспитателя Меншикова.

— Дитя должно знать, почём фунт солдатского лиха, — говаривал Пётр, с любовью глядя на сына. — Чрез войну должен пройти всякий, не исключая и мальчонок. Она всякого смелет: кого в муку, кого в крупу, а кого и в полову.

Сменялись часто — с царём было сверх четырёх тысяч человек. Когда встречались речки и озерца, наступало облегчение. Кабы не мошка, забивавшаяся в нос и уши, ослеплявшая, поедом евшая, всё бы ничего. Но она стала поперёк пути, и спасения от неё не было. Стояла стеною под водительством комаров да оводов — напасть.

Доволоклись до Повенца, поплыли Онегою, потом вошли в Свирь-реку, из неё в Ладогу, на простор. Пётр отправил Шереметеву гонца с наказом: «Изволь, ваша милость, немедля быть сам неотложно к нам в Ладогу, зело нужно и без того инако быть не может». Расправили плечи у островка в городе Невы, не пропускавшем далее. На островке — крепость. Нотебург, обнесённая каменной стеною в две сажени, ощерившейся 142 пушками.

Гарнизон был невелик — всего-то около полутысячи. Но к крепости было не подступиться. Пришлось окопаться на берегах Невы. Подоспел и Борис Петрович Шереметев со своим воинством.

Близок локоть, да не укусишь. Двенадцать с половиною тысяч нависли над полутысячей, укрывшейся за стенами. А к ним сухого подхода нет. Как тут быть? Капитан бомбардирский рассудил: бомбардировать. Стены, однако, стоят, как стояли. Тогда начали бросать брандкугели [45] , и в крепости занялись пожары. Так продолжалось целую неделю.

Стали выкликать охотников на штурм. Заготовлены были лодки, штурмовые лестницы. Одиннадцатого сентября пустились вплавь. Осада — досада! Солдаты гибли, не достигнув верха, — лестницы оказались коротки. Защитники крепости без труда разили их со стен.

— Экая досада! — Пётр глядел в трубу и негодовал. На кого? На Шереметева, на себя самого. И наконец скомандовал ретираду.

Но надо же такому случиться: подполковник князь Михайла Михайлович Голицын, командовавший семёновцами, будущий фельдмаршал, между прочим, загодя оттолкнул лодки, дабы пресечь отступление, а поручик Александр Меншиков, тоже будущий фельдмаршал да и светлейший князь, подоспел к нему с подкреплением.