Вот, к примеру, человек по имени Гарри Бегг. Сколько раз он слышал это? И каждый раз убеждался: это так несправедливо. Оттенок его кожи, точный оттенок его кожи, вытравлен в мозгу Гарри Бегга, как серийный номер. Кожа Гарри имеет цвет конверта из манильской бумаги. Или чуть темнее. У него очень даже неплохой почерк, если сравнивать с другими. Он хорошо ладит с девушками, хотя, разумеется, большинство из тех, с кем он гуляет, бросят его не раздумывая, если какой-нибудь младший клерк или английский рядовой проявит к ним интерес. Одна или две уже сделали это. Чертовски несправедливо. Ведь дела не всегда обстояли так. Скиннер, тот Скиннер, который основал Бенгальских уланов [36] , тоже был таким, как Гарри. Более того — лорд Робертс [37] , командовавший войсками во время бурской войны. Даже лорд Ливерпуль [38] , да-да, тот Ливерпуль, который был премьер-министром, — он тоже был таким. Его бабушка по материнской линии была родом из Калькутты. Это написано в книгах по истории. Любой может посмотреть. Когда-то смешанный брак был, можно сказать, обычным делом — во времена Кампании [39] , до того, как биологи и евангелисты заставили всех бояться черной крови.

Когда неопрятный белый мальчишка заговаривает с ним, Гарри, слегка сутулясь, будто от груза своей манильской кожи, как раз выходит из клуба. Огни мерцают, и он отправляется на встречу с Дженнифер Кэш, у которой тонкие черты и лицо цвета пергамента. Может быть, этим вечером ему удастся почувствовать себя приличным человеком. Пока они никуда не ходят, могут появиться другие мужчины — другие, более белые. Дженнифер так легко увести от него. Одна лишняя нашивка. Зарплата в фунтах, а не в рупиях. Все это так хрупко. Но этим вечером он полон надежд.

И тут маленький ублюдок все портит.

Мальчишка делает шаг вперед и самым непринужденным образом хватает его за рукав.

— Хелло! — говорит он на приторном базарном английском. — Я тоже черно-белый, как и ты. Я хочу есть. У тебя есть какая-нибудь еда?

Кожа у парня, пожалуй, светлее, чем у Гарри, хотя трудно сказать точно из-за слоя грязи. У него английское лицо, лицо, которое можно даже назвать красивым — в другом месте, при других обстоятельствах. Его приятная внешность и белизна кожи вызывают у Гарри ярость. Двадцать три года раздражительности и ношения шляп, двадцать три года попыток подняться над цепким болотом черноты стремительно подступают к горлу. Его тошнит от надменности в этом лице и самодовольно-просительного выражения на нем. Гарри рычит:

— Убери от меня свои грязные лапы, ты, гомик!

Мальчишка отшатывается. Гарри смотрит на него широко раскрытыми глазами. Самое ужасное, что они, вероятно, одной крови. Может быть, Гарри немного удачливее его, правильнее говорит по-английски и обладает подобием хороших манер. И тем не менее одна кровь. Гарри и уличный мальчишка наполнены ею примерно до одного уровня, как два стакана чая. Это последнее, что он хотел бы испытать по дороге к Дженни Кэш, в этот прекрасный вечер, когда он чувствует себя таким благородным и белым — белым, как снег, белым, как теннисная туфля, белым, как золоченый ангелок в этом чертовом пушистом небе. Пропади он пропадом, маленький паршивец!

В левой руке Гарри держит ракетку для бадминтона в деревянном футляре. Слегка качнув ею в руке и примерившись к весу, он без раздумий, с треском бьет мальчишку по голове, сшибая с ног. Он ударяет по поверженному телу еще несколько раз, пинает его со всей ненавистью. Гарри смутно осознает, что кричит «К черту! К черту! К черту!». Оглянувшись, он видит, как несколько человек из клуба остановились на безопасной дистанции и наблюдают за ним с неприкрытой смесью любопытства, ужаса и жалости в глазах. Какие-то местные жители, похоже, намереваются подойти к нему, и он, размахивая ракеткой, как саблей, приказывает им держаться, черт побери, подальше и не лезть не в свое дело.

Пока Гарри объясняется с туземцами, ошеломленный мальчик, спотыкаясь, пускается наутек — так быстро, как только может. Он оглядывается один раз, затем его лицо, обиженное и злое, исчезает в толпе. Гарри опускает ракетку и вытирает пот со лба грязным носовым платком. Еще не успев начаться, этот его вечер загублен.

И снова Пран стучится в обшарпанную голубую дверь особняка. Чоукидар открывает, и за ним Пран успевает увидеть знакомый дворик, залитый лунным светом. Затем дверь снова захлопывается.

Нищий попрошайка только что не катается от хохота, видя, как Пран, шатаясь, идет к нему. Огромный рот раскрывается широко, показывая невероятно красную глотку, больше похожую на рану, чем на горло. Хорошенький маленький принц, поет он фальцетом, передразнивая девушек-танцовщиц. Смотри, как красивы его одежды! Смотри, как сверкает его кинжал, когда он проезжает мимо!

Лицо Прана все в грязи, залито слезами и кровью. Его одежда разорвана и смердит. Все тело болит. Когда он слышит издевательскую песню нищего, внезапный гнев охватывает его, совсем как некогда, до беды. Он подбегает к попрошайке и пинает его чашку. Несколько крошечных монеток тонут в грязи.

— Они тебя не покормили? — издевательски спрашивает нищий, ловко уклоняясь от ударов Прана.

— Ублюдок! — огрызается тот, всхлипывая.

— Такова моя судьба, — равнодушно признает нищий. — Твоя тоже, если я правильно помню.

— Я голоден! Го-ло-ден! — Пран уже почти кричит. — Ты понимаешь, идиот?

— Может быть, тебе попытать счастья еще где-нибудь? — размышляет нищий с выражением лица, означающим, по его представлению, отеческую заботу.

Пран свирепо смотрит на него. Нищий произносит, очень медленно, некий адрес на ювелирном базаре.