Центральная точка Агры — это Форт, кольцо брутально-красных стен в милю длиной, охватывающее мешанину дворцов, мечетей, водонапорных башен и общественных мест. Железнодорожный мост, проходящий возле Форта, доставляет в город пассажиров со всех концов Индии. Хлопотливая толпа на станции Форт никогда не исчезает, даже в ранние утренние часы. Толпа — это часть великого замысла железной дороги, воплощенная в жизнь имперскими дизайнерами, часть театра величиной с континент. Как и сто три тоннеля, пробитые в горах до самой Симлы, и двухмильный пролет моста через Ганг в Бихаре, и стосорокафутовые сваи, вбитые в грязь Сурата, толкотня на вокзале провозглашает власть британцев — технологов, под контролем которых — вся Индия.

Агра — оживленный город, но на нем лежит печать смерти. По большей части это вина моголов, которые всерьез беспокоились о загробной жизни и о том, что теряется при переходе из одной в другую. Они повсюду оставляли за собой гулкие мечети, эти прохладные памятники своему отсутствию. За изгибом реки, если смотреть от Форта, находится Тадж-Махал. Несмотря на массивную мраморную красоту и облегчение, которое дарят палящим днем его холодные полы и сумрак внутренних помещений, это место предназначено для меланхолии ценой в сорок миллионов рупий и невесть какого количества человеческих жизней. Император Шах Джахан любил Мумтаз Махал, и вот боль его утраты высится на краю города, одетая в труд бесчисленных рук, окруженная регулярным садом, который все еще служит местом свиданий для начинающих любовников. Почему-то у милующихся здесь парочек несколько подавленный, задумчивый вид.

Сегодня над городом нависла смерть. На этот раз — не осада и не голод, а эпидемия инфлюэнцы, прокладывающая себе путь на восток от американского военного лагеря, на задворках которого она мистическим образом зародилась. Покидая Агру, эпидемия заберет с собой треть населения города: треть всех этих базарных сапожников, гончаров, шелкопрядильщиков и чеканщиков; треть женщин, отбивающих белье о плоские камни речного берега; треть от шестисот рабочих рук на хлопковой фабрике Джона; треть заключенных, плетущих циновки в городской тюрьме; треть крестьян, везущих товары на рынок; треть носильщиков, между сменами спящих на вокзальной платформе; треть мальчишек, играющих в крикет на спекшейся грязи во дворах своих многоэтажных домов. Раджпуты, брахманы, чамары [12] , джаты [13] , бании [14] , мусульмане, католики, члены Арья-самадж [15] и прихожане Англиканской церкви — никто не устоит перед одной и той же цепочкой: усталость, потливость, лихорадка и темнота.

Количество летальных исходов по всему миру превосходит даже бойню, развернувшуюся в Европе. Здесь смерть поднимается миазмами над клубком улиц возле Драммонд-роуд — этот квартал ювелирных лавок носит имя Джохри-Базар. А теперь, подобно пилоту Рою [16] , оставляющему шлейф черного дыма над далеким Лондоном, отвесно падайте вниз, где стоит просторный, внушительный дом, отсеченный от уличного шума высокими кирпичными стенами. Переберитесь через парапет, утыканный осколками стекла, на низкую плоскую крышу, где некий мальчик откинулся на чарпаи [17] , равномерно двигая рукой внутри пижамных штанов.

Его зовут Пран Натх Раздан. Пран Натх Раздан не думает о смерти. Базары могут опустеть, коридоры Томасонского госпиталя — принимать все новые десятки трупов — все это не будет иметь к нему никакого отношения. Ему пятнадцать, и мир его уютно очерчен стенами родного дома. Будучи единственным сыном выдающегося судебного адвоката пандита [18] Амара Натха Раздана, он со временем унаследует состояние из многих сотен тысяч рупий и в будущем станет владельцем крыши, на которой сейчас лежит, равно как и многих других двориков и садов, прохладных комнат с высокими потолками, комнат для прислуги и суперсовременного туалета в европейском стиле. Далее, за пределами дома, есть у его отца и другие дома, пара деревенек, фирма по производству обувной ваксы в Лахнау и доля в шелкопрядильном концерне. Когда бы он ни задумался о будущем, оно выглядит многообещающим.

Вздохнув, он смотрит на шатер из шелковой пижамы. Многообещающе. Ему приятно, что его все любят. Отец не хочет слышать о нем ни одного дурного слова. Слуги улыбаются, когда тащат наверх воду для его ванны. Когда тетки приезжают погостить, они так и норовят ущипнуть его за щеку и воркуют, как взволнованные голуби. Пран Натх! Такой красивый! Такой бледный! Совершенный кашмирец! Разве нет?

Пран Натх и впрямь хорош собой. Его волосы отливают медью. В глазах есть капля зелени. У него высокие и выступающие скулы, и на них, как на дорогом барабане, натянута кожа. Не коричневая и даже не пшеничная, а белая. Кожа Прана Натха — источник гордости для всех родных. Ее белизна совершенна. Это не тот отвратительный блеклый цвет с синими кляксами, который бывает у ангрези [19] только-что-с-корабля, а идеальный молочный тон, подобный мрамору, из которого ремесленники высекают затейливые перекрытия, там, у Таджганджа. Кашмирцы с гор всегда были светлокожими, но у Прана Натха — исключительный цвет лица. Это, кудахчут тетки, свидетельство превосходной фамильной крови.

А кровь имеет первостепенное значение. Разданы, как кашмирские пандиты, принадлежат к одной из высших и наиболее привилегированных каст Хиндустана. Пандиты известны по всей стране благодаря своей интеллигентности и культуре. Их часто приглашают на службу государственными министрами, и говорят, что именно кашмирский пандит положил на бумагу первые Веды. Семейный гуру Разданов может прочесть на память их многовековую родословную, начавшуюся раньше, чем мусульмане заполнили собой горную долину и пандитам пришлось уйти оттуда и поселиться на равнинах. Кровь, придающая жесткость бугру под пижамой Прана Натха, — кровь высшего качества.

Пран Натх на крыше не один. Чоли [20] на девочке-служанке задралась, оголяя полосу гладкой темной плоти и линию позвоночника. Она потеет, эта девочка, ее кожа блестит на солнце. Она держит метлу в руках и глубоко вдыхает запах сырого лука, наплывающий из спальни господина. Под застиранным хлопковым сари угадывается изгиб ягодиц, из-за которого Пран развязал пижаму. Боже, как ему хочется… поймать ее и завалить на подушки. Конечно, поднимется шум, но отец сможет все уладить. В конце концов, она всего лишь служанка. А он…