– О, мой батюшка вполне достойный человек, но его ничто не интересует, кроме охоты и клуба. Поверьте, он голосовал, даже не зная, против чего голосует.

Узкая полоска огней вандеврского вокзала пробежала по окнам вагона. Стрелка за стрелкой, стрелка за стрелкой, вагоны, повинуясь им, подпрыгивали и дрожали. Жозеф и Гектор складывали саквояжи, цепляясь для устойчивости за багажные сетки. Их швыряло в тесном купе, а они улыбались друг другу при тусклом свете вагонной лампочки.

– Я много слышал о вас, – прокричал Гектор Лефомбер, который был на полголовы выше Жозефа.

– Где слышали?

– У Лепленье.

– У кого?

– У Лепленье… Вы, кажется, с ними немного знакомы?

– Да… немного.

Поезд пошел медленнее. Лефомбер снова сел, скрестил свои длинные ноги и просунул руку в суконную петлю с таким небрежным видом, как будто собирался по крайней мере заночевать здесь.

– Очень симпатичные люди, – заявил он, глядя на Жозефа своими карими, близко поставленными глазами.

– Очень, очень, – ответил Жозеф вполне искренне.

– Старик забавный!

– Весьма почтенный человек.

– А дочка?

– Что дочка? – смущенно спросил Жозеф.

– Интересная, я бы сказал – своеобразная особа, но чертовски странная.

– Странная… пожалуй… впрочем, нет, по-моему совсем не странная.

Жозеф готов был поклясться, что карие глаза, пристально смотрящие на него, разгораются насмешкой.

Молодой Лефомбер продолжал:

– А знаете, как ее прозвали?

– Нет.

– «Скрытница». Хорошо, а? «Скрытница»! Не правда ли, метко?

И он засмеялся. Поезд подошел к дебаркадеру. Жалкую вокзальную ночь пронзали шесть газовых язычков, ветер прижимал их к грязным стеклам фонарей. Жозеф сошел на платформу, держа в каждой руке по легкому саквояжу. Он заметил, что Лефомбер при выходе вручил контролеру зеленый билет первого класса, из чего Жозеф заключил, что Гектор пожертвовал удобствами ради его общества.

Было около одиннадцати вечера. Дождь еще только собирался, но все небо уже заволокли огромные косматые черные тучи, и на перекрестках гудел ветер.

– Нам с вами почти что по дороге, – сказал Гектор Лефомбер.

– Если только вы не наймете извозчика.

– Да ни за что на свете. Я люблю ходьбу, ночь, ветер.

– Тогда идем.

Они двинулись в путь, согнувшись чуть не вдвое, борясь с ветром, с трудом откидывая коленками тяжелые полы пальто. Слова молодого человека вывели Жозефа из душевного равновесия. Он не удержался и спросил как можно равнодушнее:

– А вы часто бываете у Лепленье?

– Наши старики охотятся вместе, а мама дважды в месяц обязательно посещает Планти. Нередко и я отбываю эту повинность. В последний раз у папаши Лепленье только и разговоров было, что о вас. Вот тогда я действительно повеселился. Его похвалы по вашему адресу были мне вдвойне приятны, потому что старик распространялся в присутствии десяти моих земляков-идиотов. Они сидели, как будто воды в рот набрали. Ведь папашу Лепленье не переговоришь.

Таким образом Жозеф узнал, что и сам он, да и вся его семья по-прежнему служат темой для местных болтунов. А Лефомбер все говорил с аристократической фамильярностью, которая отличает воспитанников католических школ [24] и достигается простым выпячиванием нижней губы над круто выдвинутым подбородком. При такой позиции голос звучит приглушеннее и легко выражает холодность, уверенность и превосходство.

– Мне показалось даже, что вы в милости у нашей Скрытницы. Сообщите же нам ваш рецепт.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – отрезал Жозеф.

– Не буду утверждать, что она превозносит вас до небес: мадемуазель Лепленье не снисходит до таких излишеств, – но вас она не припечатала, а это уже немало.

Это словцо почему-то привело в раздражение Жозефа.

– Как так «припечатала»?

– А так. У нее в запасе всегда есть парочка острых слов, и она пришпиливает ими человека, как бабочку на булавку. Когда папаша Лепленье рассыпался в похвалах по вашему адресу, она покачала головой над своим рукодельем и произнесла: «Все это совершенно справедливо», таким тоном, что мы так и сели.

Тут Гектор Лефомбер предался необузданной веселости.

Жозеф внезапно увидел золотисто-матовую шею, слегка порывистую походку, гибкий стан; на чуть загорелом лбу лежит какой-то мягкий отсвет; два фиалковых глаза смотрят прямо в его глаза с непереносимой снисходительностью и насмешкой, томно и пламенно. Видение было настолько ощутимо, что Жозеф невольно пробормотал:

– А все же таких больших и широко расставленных глаз нет ни у кого на свете.

Но другое прекрасное тело вдруг заслоняет этот образ… До сих пор Жозеф кончиками пальцев ощущает сладостный изгиб округлого живота. Две ослепительно прекрасные упругие руки медленно тянутся к царственной груди, и грубый, но смягченный нежностью голос – удивленный голос Коры – произносит с южным акцентом:

«Что же ты медлишь? Ну же, мальчик!» – и губ его касается коралловый бугорок, венчающий эту грудь.

В каждом мужчине живет кентавр, который, однако, отвергает двойственное начало животного и человеческого, когда оно проявляется в женщине. Жозефа тоже тревожит это животное начало, этот звериный крик, что звучит в нем. Он не может забыть язвительного прозвища, данного мадемуазель Лепленье, но сейчас оно кажется ему почти священным. Как он смел поставить рядом Скрытницу и унизительную картину распутства! Это то же насилие! Имя Элен представляется Жозефу знаком некоего масонского братства, сам он считает себя посвященным, – по ему непереносима мысль, что к тому же разряду отваживаются причислить себя другие, и особенно этот бездельник с холеной шевелюрой, насвистывающий модную песенку.