— И это скажу, а вы уж подумайте, следует ли меня выбирать председателем, потому что мира с Киселем у нас не будет ни на людях, ни в поле. Когда я вижу настоящего руководителя — у меня раскрывается сердце, когда я встречаюсь с каким-то киселем — сердце мое щемит, как перед болезнью… Когда-нибудь ученые люди или писатели в своих книгах напишут, как село сразу после Октября свято верило каждому начальнику, потому что усматривало в них не обычных людей, а цвет революции. Но со временем начальников с потребностью, как в газетах пишут, роста и без таких потребностей становилось больше и больше, и не все лучшее прибивалось к нашему берегу и прыщами выскакивало на разных должностях и в канцеляриях. Прибились и кисели — не заслугами, не работой, а крученой ловкостью и проходимостью своей. Большого ума им, очевидно, ни родная мать, ни баба-повитуха не положили куда надо, а сами они, кисели, не очень старались на него ни за книгами, ни за работой. А быть же они хотели только на виду, держаться только сверху. Вот, чтобы дольше удержаться, и начали они не сходиться, а расходиться с людьми, стращать их, раскидываться их годами, их судьбой. Это вышло у киселей, это понравилось им, и они уже не говорят с людьми, а вправляют им мозги, снимают с них стружку, пропесочивают их и все что-то пришивают. Кисели даже успели уверовать, что не любовь, а их угрозы выращивают идеи в голове и хлеб на полях. А на самом деле вырастили они больше человеческих трагедий, чем их должно быть на земле. За это киселей прилюдно надо, ну, хотя бы со всех должностей снимать, как расхитителей большой людской веры и сокровищ революции.

— Не так от них легко избавиться, — задумчиво сказал Борисенко и повернул в поле к одинокому трактору.

В голубом туманному отсвете фар покачивалась свежая пашня, и даже теперь было видно, как глянцево поблескивали жирные долинные ломти. Молодой улыбчивый тракторист остановил машину, соскочил на землю и радостно поздоровался с секретарем райкома и Бессмертным.

— Где же ты, Ярослав, горючего достал? — с надеждой спросил Борисенко. — Неужели подвезли вечером?

— Нет, Иван Артемович, не подвозили. — порхают вверх пошерхшие кончики губ, и рот молодого тракториста становится похожим на юнца рожками вверх.

— Не подвезли? — мрачнеет Борисенко. — А чем же ты пашешь?

Тракторист изучающе смотрит на секретаря райкома, потом смешливо отводит от него взгляд:

— Пока что пашу смесью своего родного дяди.

— Дяди? Где же он расстарался на такое добро?

— А он может расстараться; у меня дядюшка очень хороший добытчик. Когда немцы убегали из нашего села, он, сам не зная для чего, стибрил себе несколько бочек горючего и запрятал свой трофей в тайник.

— Вот спасибо твоему догадливому дяде. Молодчага он! Надо будет чем-то отблагодарить человека за помощь, хоть в газете вспомнить.

— Да зачем, Иван Артемович, о нем еще и в газете печатать, обойдется. — У тракториста обеспокоенно осел полумесяц рта.

— Ведь родня! Ты что-то имеешь против дяди? — Борисенко с любопытством и удивлением взглянул на тракториста.

— Да нет, я ничего не имею против своего дяди, но, наверное, он что-то имеет против меня, — замялся Ярослав.

— Хитришь, парень? Ну-ка излагай, что у тебя.

Ярослав ногой провел по пашне дугу и потупил в нее глаза.

— Говори, говори, не паши ногой, — подогнал его секретарь райкома.

— Что же здесь говорить… Видите, Иван Артемович, мой дядя и не знает, что я пашу поле его добром.

— Как это так?

— Он, дядя, нечего сказать, скряга — прижимистый у меня. Так я сам… той, потихоньку его трофей делаю своим трофеем.

Марко, чтобы не рассмеяться, прикусил губу, а Борисенко дальше строго допрашивает тракториста:

— Хорошую нашел работу. А что будет, если дядя узнает?

Тракторист после этого вопроса ободрился:

— Он, я думаю, не узнает, потому что я деликатно тружусь возле его добра.

— Он еще и деликатность в краже нашел! — повеселело лицо Борисенко. — Как же ты деликатничаешь?

— Да… вы еще всем расскажете, а этим опытом не следует делиться.

— Говори уж, говори.

— Ну я делаю так: выбираю горючее не до самого дна — оставляю немного, а бочку доливаю водой. И все становится в аккурат. Бросится дядя к своему добру и подумает, что его так с водой и оставили немцы. А я даже посочувствую ему, чтобы не очень печалился человек.

— Ну и разжился твой родной дядя на сочувственного племянника, не всюду такого найдешь, — рассмеялся Марко, за ним Борисенко и, в конце концов, тракторист. — Дайте мне, Иван Артемович, эту жалостливую душу хоть на пару дней.

— Запорожскую Сечь начинаете собирать?

— Такие сечевики пригодятся, чтобы нужду нашу подсечь.

— Ярослав, поедешь с горючим своего дяди к Марку Трофимовичу Бессмертному?

— К Бессмертному?.. Тому самому? — оживилось лицо Ярослава, и он с любопытством взглянул на Марка.

— К какому «тому самому»? — спросил Борисенко.

— Ну, к тому, что Безбородько в пруду купал?

— К тому же.

— Тогда поеду! Где уж мое ни пропадало! — радостно согласился тракторист.

В этот же вечер Марко подыбал к пасечнику Зиновию Гордиенко. Старый пчеловод когда-то присматривал не только за пчелами, но и за гречкой, вот и надо было прикинуть с ним, как и где лучше всего взяться за посев гречихи.

Во дворе Гордиенко стояло несколько свежих ульев, а над ними с перекладины нависал старый, потемневший колокол. Марко остановился возле него.

Далекие годы, далекую молодость напомнил этот трофей котовца Гордиенко. Напомнил и ту молоденькую учительницу, которую все удивляло в его селе. Увы, все это давно отшумело-отгуло и стало только то тревожным, то удивительным воспоминанием.