Шрифт:
Но раввин ничего не понял. Левино молчание он объяснил застенчивостью и, дав указание, куда и в котором часу явиться, отпустил робеющего жениха.
Помолвка должна была состояться на исходе субботы прямо в квартире у раввина. Чтоб не утруждать Бебу хлопотами, он все расходы и заботы взял на себя.
«Неужели он ничего не понимает? – недоумевал Лева, бредя к своему месту в зале. – Я ведь не произнес ни единого слова, даже не кивнул головой. Сидел и молчал. Как же он, такой проницательный и мудрый человек, как же он ничего не понял»?
С трудом отсидев день в ешиве, Лева вернулся домой. Вечернее солнце заливало улицы Реховота нестерпимым блеском. Жалюзи кухонного окна были прикрыты, узкие полоски желтого солнечного жара лежали вдоль стола, словно ломтики огромной дыни. Беба собирала ужин: над почти незаметным бледно-голубым язычком пламени кипела и бормотала кастрюля.
Лева сел на старый, расшатанный стул, расстегнул ворот рубахи и заплакал. Крупные слезы загнанной антилопы катились по его щекам.
Беба придвинула другой стул, села рядом.
– Плохо, да? Не расстраивайся, не убивайся так. Все в жизни проходит, и это пройдет, и нет ничего, чтобы стоило таких слез.
Она на секунду замолчала.
– Впрочем, знаешь, слезы – самое простое, чем можно расплатиться.
– Мама, но что же мне делать, что делать?! Помолвка на исходе субботы, а позвонить Злате и все рассказать я не могу. И раввин ничего не понимает, давит, как танк.
– Он, наверное, думает, будто заботится о твоей пользе, – предположила Беба.
– И я хочу своей пользы. Но я же лучше знаю, что для меня хорошо, а что плохо! Почему же меня никто не слушает?!
– А ты сказал ему, объяснил?
– Я молчал, я все время молчал. Как же он не понял, ведь он такой умный!
– Значит, не такой, – ответила Беба. – Он, в конце концов, еще довольно молод, и жизнь его, слава Б-гу, сложилась благополучно. Есть боль, которую может понять лишь тот, кто страдал сам.
– Давай удерем, – предложила она спустя несколько минут. – Поедем к Фане в Маалот. Там нас не найдут. А сюда пусть звонят, приходят – нет нас и нет.
Фаней звали одну из ее многочисленных пациенток. Лет двадцать назад Беба, вопреки диагнозу заведующего отделением, заподозрила, что под повышенной кислотностью прячется более страшная болячка, и, пользуясь связями, переправила Фаню в другое отделение на осмотр. Заразу вырезали вовремя, и с тех пор каждый год в годовщину операции Бебе доставался огромный торт и бутылка шампанского.
– День рождения справляю, – поясняла Фаня. – Если бы не Бебка, давно бы косточки мои сгнили на минском кладбище.
– Так бежим? – переспросила Беба, глядя на сына.
– Мама, – благодарно прошептал Лева. – Мама, мамочка…
В пятницу ешива не работала, а по субботам раввин и ешиботники молились в другой синагоге: «Ноам алихот» считалась чересчур простым местом для ученого люда. Бегство жениха осталось незамеченным, первые признаки беспокойства раввин ощутил лишь на исходе субботы, когда Левин номер телефона ответил длинными беспокойными гудками.
Сразу после «авдалы» [91] в доме раввина начались праздничные приготовления: составили вместе столы, застелили их чистыми скатертями, сверху покрыли прозрачной одноразовой клеенкой и уставили белыми одноразовыми тарелочками с незамысловатым угощением. Маслянисто посверкивающий хумус, коричневые и зеленые маслины, щедро политые оливковым маслом, ломтики серебристой селедки, салат из баклажанов, приготовленный по турецкому рецепту и острый, как сабля янычара. Возле каждой тарелочки рядом с пластмассовыми ножом и вилкой поместились две небольшие халы, осыпанные кунжутными зернышками, стопка для «лехаима» и пластмассовый стаканчик для «колы». Бутылок с дешевой «колой» наставили в изобилии, на исходе субботы, после трех обильных трапез святого дня, в основном пьют, а едят только для виду.
91
Авдала – специальная церемония «отделения» субботы (или праздника) от будней, которая сопровождается чтением краткого литургического текста и символическими действиями.
Начали собираться гости: пришли Левины соученики, два преподавателя, приглашенные раввином. Сам жених обычно является на помолвку одним из первых, чтобы встречать гостей, и его отсутствие сразу показалось странным. Не на шутку обеспокоенный раввин послал одного из ешиботников проверить, дома ли Лева. Может, телефон не работает, а может, случилось что: заболел, упал, мало ли какая напасть может обрушиться на человека.
Когда спустя минут десять раздался длинный звонок, все с облегчением вздохнули: несомненно, это он. Дверь распахнулась – на пороге стояла сияющая Злата. За ней смущенно переминались родители: мать в криво надетой шляпке с нелепыми цветками и длинном, явно купленном для помолвки платье «харедимного» [92] покроя. Судя по тому, как она постоянно поводила плечами, поправляла шляпку и поддергивала наползающие на ладони рукава, платье такого фасона она надела впервые в жизни.
92
Харедимный – на иврите – ультраортодоксальный. Харедимные женщины носят платья, прикрывающие ключицы и колени, и с рукавами до запястий.
Отец, начинающий седеть мужчина с высокими залысинами и неровной, плохо подстриженной бородой, оглядывал происходящее с явным неудовольствием. Ему не нравилась компания, в которую попала его дочь, не нравились люди, живущие непонятно чем и непонятно на что. Он бы с радостью оказался сейчас в совсем другом месте, и плохо скрытое раздражение кривило его тонкие губы в чуть презрительной усмешке.
Минут пятнадцать заняло знакомство, расспрашивание, рассаживание, обмен приветствиями. Но вот все возможные причины для откладывания процедуры помолвки завершились, а Лева так и не появился.