– Я крестьянского рода, – отвечала Бируте. – Дед мой землю пахал, и прадед, и прапрадед. Чтобы крепко стоять на земле, нужны большие ступни. И кисти – удерживать борону и плуг.

Словно прочитав его мысли, Бируте убрала руки со стола.

– Так вот, – продолжил Залман, – человек хочет верить, что в мире есть порядок: зло неминуемо будет наказано, а добро восторжествует. То есть – в мире присутствует Хозяин. Поиск справедливости есть не что иное, как поиск Всевышнего. Мы желаем видеть мир не бессмысленным хаосом, а разумной гармонией. Хотя бы в книгах. Когда я это понял, то забросил свои литературные занятия и занялся совсем другим делом.

– Да, – грустно сказала Бируте, – ты уже здесь стал таким. Оттого и не захотел на мне жениться.

– Я?! – изумленно воскликнул Залман. – Я не захотел? Ты же вышла замуж за Лотаса, как я мог на тебе жениться!

– А отчего я вышла, не помнишь? Забыл, что ты мне прошептал у ограды костела, когда мы целовались под колокольный звон?

– Не помню, – Залман отрицательно покачал головой. – Помню, как целовались, а что говорил – нет, вылетело из головы.

Он зажмурился, и от этого ничего, казалось бы, не значащего движения воспоминания вырвались наконец из глухого подвала памяти и выплеснулись наружу, обжигая давно забытой болью. Зарябило, расплылось перед глазами, сладко потянуло сердце.

«Неужели слёзы?» – с удивлением подумал Залман.

Стояла осень, желтые и пунцовые листья плавали в лужах. Деревья у ограды костела почти оголились, обнажив холодные извивы черных ветвей. Они вошли во двор, отыскали укромное, скрытое от людских глаз место и, прижавшись друг к другу, простояли целую вечность.

Темнело, сквозь стрельчатые окна, затянутые цветными витражами, доносились звуки литургии. На башне ударил колокол, и с первыми его звуками, тяжелыми, словно старинные серебряные монеты, они начали исступленно целоваться. Неумело, стукаясь зубами и сталкиваясь озябшими носами. Когда последний завиток звона растворился в сизом от валящейся на Вильнюс темноты воздухе, Залман, неожиданно для самого себя сказал: «Я женюсь только на еврейке».

– Вспомнил, Зюньчик? – Бируте нарочно назвала его детским именем. Его уже много лет так никто не называл.

– Вспомнил. Но ты бы ведь не поехала со мной в Израиль. Без мамы, без папы, без всех твоих деревенских родственников.

– Поехала бы. Я бы тогда за тобой куда угодно поехала.

– А вера? Ты ведь католичка, а я иудей.

– Я атеистка. Была и есть. Но ради тебя стала бы иудейкой. Твой Бог был бы и моим Богом.

– Н-да, – он постучал пальцами по столу. – К чему жалеть об упущенных возможностях? Как ты, как Лотас? У вас есть дети? Сколько?

– Мы разошлись через год. Сразу после твоего отъезда. Он меня совсем не понимал. И вообще был какой-то неромантичный. Приземленный, как все жемайтийцы.

– А после Лотаса? Вышла еще раз?

Она замялась.

– Понимаешь, формально мы не развелись. Расстались, как муж и жена, но поддерживаем имущественные отношения. В общем, официально я замужем, хоть фактически нет. И знаешь, что я тебе еще скажу…

Бируте заметно волновалась. Достала пачку сигарет, вытащила одну, закурила, выпуская дым вбок, потом толкнула пачку к Залману.

– Спасибо, я уже много лет как бросил.

– А я нет.

Да, эту ее манеру выпускать дым, кривя губы и чуть наклоняя голову, он тоже хорошо помнил. Сколько, оказывается, хранит в себе наша память, мы-то и думать о чем-то забыли, а она держит, крепко сжимая, до боли, до синяков, до царапин на сердце.

– Вот что я хочу тебе сказать, – она собирала силы, точно штангист, когда, обхватив руками штангу и уже присев, он замирает, прислушиваясь к себе, проверяя, все ли готово для рывка.

– Ничего не упущено. Я все эти годы ждала нашей встречи. Знала, ты вернешься, не сможешь не вернуться. И вот, ты вернулся.

Залман молчал, оторопев. Не от слов Бируте, а от того, какую бурю подняли эти слова в его душе.

– Всё еще можно повторить, Зюньчик. Вернее, начать сначала. Стоит тебе захотеть.

– Бируте, – он закашлялся, то ли от волнения, то ли от сигаретного дыма. – Видишь ли, я, в некотором роде, духовная особа.

– Ну и что? – перебила она его. – Бог – это любовь. Он простит тебя. И меня вместе с тобой.

– Бог – это еще и долг. Ответственность перед другими людьми. У меня жена и шестеро детей. Как я могу…

– Шестеро! – она в изумлении прикрыла рот рукой. – У Зюнечки шестеро детей!

С минуту она качала головой, рассматривая его расширенными глазами.

– Нет, конечно, разве я могу забрать отца у шестерых детей. Но ведь ты можешь приезжать иногда в Вильнюс, раз в месяц, раз в два месяца. О деньгах не думай, я теперь богатая, на билеты хватит.

Она криво усмехнулась и загасила сигарету.