Однако ответ, который он получает от Ребе, можно истолковать двояко. Записку со словами «Оставь и забудь» вполне можно отнести к его нынешнему несчастливому браку: Ребе рекомендует ему оставить свою жену, развестись с ней и забыть о ней, соединившись с Итой, и тогда благословение на счастливую семейную жизнь относится к его браку с Итой. Но можно понять и по-другому: оставь и забудь про Иту, подчинись условностям своего окружения, живи, как все. И тогда благословение на семейное счастье касается его нынешнего брака.

Таким образом, Ребе не захотел лишать своего хасида того, что, с точки зрения иудаизма, является главным даром Творца человеку и отличает его от всех других созданий, включая ангелов, – свободы выбора. И герой рассказа в итоге делает свой выбор в пользу сохранения привычного образа жизни и отказывается от Иты.

Сразу после этого у него начинают рождаться дети, и это тоже объяснимо с точки зрения еврейского мировоззрения: во-первых, начинает работать благословение Ребе, а во-вторых, теперь после того, как на Небесах стало ясно, что все шансы данного субъекта соединиться со своей «истинной парой» исчерпаны, ему посылают детей от той, с которой он связан узами законного брака.

Но герой явно не случайно во время рассказа постоянно вспоминает слова мудрецов: «Сказал рабби Акива, сказал рабби Элиэзер: путь праведников – вначале страдание, затем покой, путь грешников – вначале покой, затем страдание…»

Слово «покой» возникает и в финальных фразах его истории: «Так все и сбылось. У меня шестеро детей, хорошая работа, счастливая жена. Дети растут, слава Б-гу, уже есть с кем перекинуться словом… Иногда, раз в несколько лет, я, как бы случайно, спрашиваю сестру об Ите. Она действительно тем же летом вышла замуж, живет в Мельбурне, детей, правда, нет. И все вроде хорошо, и спокойно, и уютно, но иногда мне кажется, что я перепутал…»

То есть покой, который полагается праведникам, у героя чисто внешний. На самом деле мысленно он вновь и вновь возвращается в тот день, когда в последний раз встретился с Итой, и спрашивает себя, сделал ли он тогда правильный выбор. И как бы мельком оброненная фраза о том, что у Иты нет детей, тоже, как теперь понимает читатель, говорит о многом.

Но, как не раз подчеркивается в рассказе, речь в нем идет не только о любви, но и о чуде. И чудо это заключается, по словам героя «Иты», в том, что даже после всего происшедшего он остался верным последователем Ребе. Остался, хотя тот вроде бы и не оправдал той роли, которая предназначена ему в мироощущении многих хабадников, – роли некого Высшего Существа, призванного решать за них те вопросы, которые на самом деле являются частным делом каждого человека и для решения которых он должен воспользоваться своим главным достоянием – правом на свободу выбора. Любавичский Ребе предстает в этом рассказе подлинным мудрецом, который, как и положено мудрецу, избегает однозначных решений и никогда не берет на себя функции Господа Б-га.

Ловушка

Прежде всего, этот рассказ иллюстрирует классический взгляд иудаизма, да и, впрочем, других монотеистических религий на самоубийство.

Ни у одного человека, согласно этому взгляду, нет права посягать на чью-либо жизнь, в том числе и собственную, ибо эта жизнь дана была ему Богом и только ОН имеет право решать, когда пришло время ее прервать. Самоубийца, таким образом, вмешивается в планы самого Творца, посягает на Его творение, и расплата за это должна быть поистине страшной. Именно такой и оказывается расплата героини этого рассказа Навы, решившей свести счеты с жизнью, когда врач сообщил ей, что у ее мужа нет никаких шансов излечиться от рака и дни его сочтены.

Нава после этого разговора пытается покончить жизнь самоубийством, но попытка оказывается неудачной и она остается парализованной на всю жизнь, сохранив при этом сознание. Таким образом, ее тело, от которого она пыталась освободиться, в точном соответствии с главным принципом Торы – «мера за меру» – превращается в самую настоящую ловушку для ее души. И это оказывается куда страшнее того состояния, в котором пребывают люди-«растения», чей мозг отключен от внешней действительности. Находясь в своей мучительной «ловушке», Нава знает обо всем, что происходит в жизни, а значит, и о том, что ее муж выздоровел, получил от раввинов разрешение на другой брак, ждет ребенка…

И в таком повороте судьбы тоже отчетливо чувствуется то, что принято называть рукой Провидения: Всевышний как бы еще раз показал Наве, что врач, решивший «подготовить» ее к будущей смерти мужа, взял на себя ту роль, которую попросту не имел права брать, ибо лишь Он и никто другой решает, какая болезнь является смертельной, а какая нет, и когда приходит для того или иного человека время покинуть этот мир.

Возникающая было в какой-то момент у читателя мысль, что попытка самоубийства Навы стала своего рода «искупительной жертвой» за жизнь ее Цви, что своим состоянием Нава расплатилась за право любимого мужа на исцеление, очень быстро гасится всей последующей логикой повествования. Не исключено, что все обстоит как раз наоборот: жизнь обреченного Цви, никогда, в отличие от жены, по-настоящему ее не любившего, была продлена в наказание Наве, в назидание ей…

Но, безусловно, только этим заложенные в рассказе идеи не исчерпываются.

Шехтер остается в нем верен присущему ему полифонизму и продолжает разрабатывать тему того, каким образом наши собственные поступки меняют действительность, и нашей ответственности за эти перемены. Совершив преступление против самой себя и Б-га, Нава делает несчастной не только себя, но и свою младшую сестру, закрывая ей путь к семейному счастью, так как в религиозной еврейской среде к самоубийству относятся как к своего рода опасной, заразной и вдобавок наследственной болезни и стараются не родниться с членами семей самоубийц.