— Ай да Матрена! Умеешь ты поросенка приготовить! — Борис Алексеевич самолично воткнул в поросенка охотничий нож. И, обратясь к князю Дмитрию, заметил не без насмешки: — Вот кого твоему большому воеводе в походе не хватало — вашей Матрены.

— Спасибо, батюшка свет боярин, за слово милостивое! — Матрена, стоявшая у дверей, поклонилась в пояс. Борис Алексеевич тоже поднялся, налил чарку царской водки, протянул ключнице, затем перехватил быстрый взгляд ключника-мужа, угостил и его, сердешного.

После поросенка все как-то осоловели. А меж тем из ледника доставили яблоки в патоке и в квасу, сливы и вишни соленые, груши и смоквы, финики и орехи грецкие.

Борис Алексеевич же потребовал, по старинному обычаю, щей кислых и хлебал долго, с удовольствием. Когда боярина отвели в опочивальню и поставили на столик квасу, зашедший перед сном пожелать спокойной ночи князь Дмитрий заговорщицки подмигнул ему и выставил к квасу еще и штоф беленькой, зная, что старый Голицын не зря имел при дворе чин кравчего.

Боярин улыбнулся довольно и пригласил Дмитрия Михайловича присесть на доверенный тайный разговор. Но токмо тайны не вышло — Мишутка лежал на печи за тонкой перегородкой и слушал всю беседу.

— Похоже, князюшка, ты не к тому берегу пристал, — гудел басом старый боярин. — Попомни, оберегатель-то царевнин, Васька, хотя и нашего корня, Голицыных, но лжив и двоедушен. Эвон как он с другом своим гетманом Самойловичем разделался, мол, по его приказу казачки степь подожгли! А все-то дело — надо было причину ратной неудачи найти, себя обелить, вот по навету гетманского лживого помощника Мазепы [6] и казнили гетмана. А у Мазепы, говорят, Васька еще и взяточку взял — бочонок червонных… Взял аль нет?! — Борис Алексеевич так пристально воззрился на князя Дмитрия, что у того в груди екнуло: «Ишь с чем подъезжает, старый хрыч, хочет и меня в интригу втравить!» Князь Дмитрий улыбнулся наружно, молвил с мнимым спокойствием:

— Того не ведаю. Я ведь у Василия Васильевича токмо по войсковым поручениям состою: приказ какой передать воеводам или поторопить с походом. Сам, поди, знаешь, как мы в Крым топали: впереди пехота, в середине строя — семьсот пушек, позади — обоз, а за ним — дворянская конница. Небывалое нигде построение, чтобы кавалерия позади пехоты тащилась. Вот и шли по десять верст в сутки. Месяц до Конских вод добирались, хотя ни одного татарина в степи не видели. И такой порядок учредил наш главный воевода — а ведь учен, латинские книги о походах Юлия Цезаря читал, иноземные воинские артикулы на русскую речь переводил. И все напрасно — не дал Господь Бог нашему князю Василию воинского таланта, боюсь, и во втором походе на Крым осрамится.

— Сие как пить дать, осрамится! И сколько еще войска русского уложит наш новоявленный Монтекукули [7] ! — сердито засопел боярин. А потом молвил открыто: — Ты вот что, князюшка, пока не поздно — отчаливай с того ненадежного берега. Переходи в Преображенское к царю Петру. Я о тебе слово замолвлю, даст тебе царь под команду; роту преображенцев.

— Это все одно что из великого потешного войска в малое потешное записаться. Уволь, боярин, как знать, может, фортуна и к нам лицом обернется, возьмем Крым!

— Чтобы этот мздоимец и тайный иезуит Васька Крым взял? Да не быть тому николи — нашему Ваське все бы с бабами в постели воевать, а не в чистом поле с ворогом биться! А насчет потешных в Преображенском — это ты зря. Войско хотя и малое, но обучено иноземному строю добре. И учил его лучший наш генерал Петр Иванович Гордон.

— Да, Патрик Гордон воин бывалый, еще в Чигиринских походах отличился. Но ведь и он под командой князя Василия на Крым ходил, Сторожевой полк вел самолично. А у царя Петра он так, на побывке служит! — отбивался князь Дмитрий. Но про себя думал: а ведь и впрямь после Крымского похода Патрик Гордон из Преображенского не вылазил, а к чему бы сие?

И, словно угадав его мысли, боярин опять загудел, как В боевую трубу:

— Потешное войско, говоришь? А ведаешь ли ты, что царь Петр в новом году рядом с Преображенским уже второй полк заводит — Семеновский! И солдат для того полка дал Патрик Гордон из своего Бутырского — лучшего полка иноземного строя. А два полка — сие уже бригада. Так, кажется, пишет ваш Монтекукули?

Но Дмитрий Михайлович только головой покачал:

— Что ваша потешная бригада, если у князя Василия стотысячное войско. Да и новый гетман Мазепа выставит пятьдесят тысяч казаков. Силища! Кто ведает, может, и одолеет крымцев?! Так что уволь пока, боярин, среди робяток Петровых разве что Мишка наш служить может.

И тут дверь в опочивальню вдруг распахнулась, и Миша, как есть, в одной исподней рубахе бросился в ноги боярину, проговорил высоким, ломающимся голосом:

— Запиши меня в семеновцы, батюшка Борис Алексеевич, сам слышал, как на барабане я воинскую дробь отбиваю.

— Так ты подслушивал нас? А вот я тебя ремнем! — докипел князь Дмитрий.

— Помилуй, братец, ведь через эту стенку на печке все слышно! — оправдывался Мишутка.

— Да ты еще дитя, дитятко! — вмешался в перепалку братцев боярин. И повелел властно: — А ну марш обратно на печку.