– Надеюсь, – ответил я. – Мы хотим отнести его вниз. Копам не обязательно знать, что он поднимался сюда.

– Спасибо, – откликнулся Сильвано. – Мы поможем вам.

– Мы справимся, – сказала Карла. – Там внизу наши знакомые. Нас они знают, а если увидят вас, то могут открыть стрельбу. Без вас оно будет спокойнее. Лучше охраняйте рукописи.

– Ну, ладно, – улыбнулся Сильвано с некоторым сомнением. – Если ты настаиваешь.

– Presto [115] , – сказала Карла, берясь за веревку мертвеца. – Этому привидению предстоит еще неблизкий путь.

Мы подтащили тело да Силвы к обрыву и начали спускаться. Я шел впереди, взяв на себя основную тяжесть, Карла, как могла, поддерживала тюк сверху.

Мне было стыдно, что я не смог избавить ее от этого безрадостного противозаконного занятия. Это было неприятнее, чем само занятие. Я думал о том, что грубая веревка, должно быть, врезается в ее руки, обувь с каждым шагом натирает ноги, а всякие колючки их царапают.

– Стой! – сказала Карла на полпути.

– Что случилось?

Она сделала несколько глубоких вдохов, встряхнула и покрутила руками, чтобы снять напряжение.

– Да уж, – сказала она, переводя дыхание, и, держа груз одной рукой, другой откинула волосы со лба. – Заявляю официально: это лучшее свидание в жизни. Ну, давай спускать наш труп дальше с этого чертова холма.

Когда мы спустились на тропу, ведущую к дому Халеда, я взвалил тело да Силвы на спину. Дом был по-прежнему освещен, дверь открыта. Казалось, его покинули.

Мы вместе поднялись по ступеням и вошли в прихожую. Я спустил тюк на пол и стал развязывать его.

– Что ты делаешь? – раздался голос Халеда у меня за спиной.

Я повернулся к нему. Он держал в руке пистолет.

– Салям алейкум, Халед, – произнесла Карла, тут же вытащив свое оружие.

– Ва алейкум салям, – ответил он. – Что ты делаешь?

– Где Абдулла? – спросил я вместо ответа.

– Он мертв.

– О нет, нет! – сказал я. – Нет, пожалуйста.

– Да примет душу его Аллах, – сказала Карла.

– Ты уверен, что он умер? – выдавил я. – Где он?

– Я нашел его под четырьмя другими трупами. Один из них был трупом Вишну. Я так и знал, что этот тщеславный головорез явится лично, чтобы позлорадствовать. А теперь он мертв, и все, что он имел, будет принадлежать моей Компании.

– Где тело Абдуллы?

– Там же, где тела моих людей, в столовой. И я спрашиваю тебя в последний раз: что ты тут делаешь?

– Этот подонок забрался слишком высоко, – ответил я, открывая лицо да Силвы. – Мы решили спустить его обратно. Он твой или их?

– Он помогал нам устроить западню, – сказал Халед. – После того как он сделал свое дело, я хотел пристрелить его, но только ранил, и он убежал.

– А теперь он вернулся, – сказала Карла. – Можно оставить его здесь, Халед? Мы не хотим, чтобы Идрис был замешан в этом.

– Оставьте. Скоро прибудут мои люди с грузовиками. Завтра мы выбросим все тела в канализационный коллектор.

– Я не хочу видеть мертвого Абдуллу, Халед, – сказал я. – Ты клянешься, что он мертв?

– Wallah! [116] – ответил он.

– А я хочу видеть его, – сказала мне Карла. – Но тебе идти со мной не обязательно.

Всюду и всегда вместе. Но иногда один должен сделать что-то за двоих.

– Я пойду, – сказал я, уже чувствуя дурноту. – Я пойду с тобой.

Халед провел нас через гостиную в большую столовую. На столе были аккуратно уложены четыре трупа, похожие на спящих бомжей.

Я увидел Абдуллу сразу. Его длинные черные волосы свисали со стола. Мне хотелось отвернуться, хотелось убежать. Было невыносимо видеть это прекрасное лицо и это львиное сердце холодными, этот небесный огонь погасшим. Но Карла подошла к нему и, положив голову ему на грудь, заплакала. Мне пришлось последовать за ней. Я прошел мимо трех других трупов, чувствуя на руках холод, исходящий от их голов, и взял Абдуллу за руку.

Я почувствовал некоторое облегчение, увидев, что лицо его сохраняет прежнюю свирепость. Он был одет во все белое, и кровь на этом белом бросалась в глаза. В Абдуллу стреляли, его кололи ножами, но гордое лицо было не тронуто, хотя все оно ниже ровной линии, оставленной головным убором, – глаза, нос и борода шумерского царя – было в брызгах крови.

Мысль о том, что его время остановилось, отозвалась внутри меня спазмом боли. Мои внутренние струны времени вибрировали, но одна из них навсегда замолкла.