Тревога давала знать о себе все сильнее. Что можно сделать? Позвонив Борису Алексеевичу, я вкратце описала ситуацию. «Выезжаю», — коротко сказал он, и от этого «выезжаю» стало еще тревожнее. Хоть бы скорее приехал, хоть бы скорее приехал, шептала я, по-прежнему не находя себе места. «Ну, какая динамика?» — спросил он, как врач, входя к нам минут сорок спустя. «По-прежнему не откликается». Сняв пальто, Борис Алексеевич постучал к бабушке: «Катюша, можно к тебе?» — «Я просила не беспокоить», — донеслось слабо, но внятно. Мы тихо прошли в столовую, молча уселись и просидели так допоздна. «Дядя Боря, вы меня очень ругаете?» — спросила я, чувствуя себя маленькой набедокурившей девочкой. «Ну что ты, детка. Думаю, ты поступила правильно. Надо терпеть, увы». В половине двенадцатого он осторожно подошел к бабушкиной двери и тихо приоткрыл ее. Шуршанье голосов, потом резкое, чуть ли не истеричное: «Я же сказала, что мне ничего не нужно. Я скоро лягу». Борис Алексеевич возвратился ко мне в столовую. Постоял, крепко держась за спинку стула, прошелся, повертел в руках китайского божка, поставил его на место и, подойдя ко мне, поцеловал в висок: «Катенька, все обойдется. Реакция острая и наступила мгновенно. Она справится. Думаю, справится быстро».

Через три дня начались приготовления к свадьбе. «Фата, — говорила задумчиво бабушка, — нет, я не могу представить тебя в фате. И все же что-то на голову просится. Когда-то я знала модистку, которая справилась бы отлично. Знаешь! Попробую-ка ее разыскать. Может быть, и жива. Она примерно моя ровесница».

«Кирилл Мельников? — спрашивала по телефону Тата Львова. — Не родственник художника? Ах, нет? Прекрасно, говорят, тот был не слишком-то порядочен. А из какой семьи ваш юный Мельников?» — «Тата, я рада была бы видеть тебя на свадьбе, но у нас все будет очень камерно», — говорит бабушка. «Кто б мог подумать, что сумеем отплатить Тате Львовой ее монетой», — хмыкаю я. «А в чем дело?» — спрашивает Кирилл. Мы с бабушкой переглядываемся. «Кира, все это сразу не объяснишь», — говорю я. Но есть проблема, которая портит мне настроение по-настоящему. В Саратове мама, отчим, сводные брат и сестра. Что будем делать? К счастью, Кирилл уже все решил. «Нет, Гулька, они тяжелы на подъем. Поздравят по телефону — и баста». — «Очень разумно, — кивает бабушка. — Остается решить вопрос мебели. Думаю, Катя теперь будет пользоваться, — голос срывается на секунду, — маленьким письменным столом своей мамы, а вы, Кирилл, сможете заниматься в Катиной комнате. Туда нужно поставить широкое ложе, но места хватит — я промеряла». «Угу». — Кирилл захватил губами прядку моих волос и тянет тихонько к себе. Пошевелиться я не могу, кивать головой тоже трудно. «Покупать ничего не придется. Просто мы поменяем диваны. Так будет правильно», — заканчивает бабушка.

И вот настает этот день. С утра солнечно. В помощь Фене приглашена соседская Григорьевна, которая тоже «не лыком шита и раньше умела себя показать». Меня отправляют к модистке Матильде Романовне (отыскать ее было трудно, но мы и в этом преуспели). Шляпа для свадьбы была готова уже вчера вечером, но бабушка заявила, что мне удобнее будет заехать за ней в самый день церемонии, с утра. «Ты все успеешь, а нам без тебя гораздо вольготнее», — таинственно заявила она, и я не спорила, все шло само собой, а я только вертелась, откликаясь на указания, и была словно опутана лентами праздничного серпантина.

Разговорчивая Матильда Романовна неожиданно оказалась весьма озабоченной. «У меня есть одно опасение, — быстро заговорила она, — но даже если оно оправдается, мы найдем выход из положения. Милая! Вы — невеста! Дайте я вас поцелую». Она упорхнула — этакий ангелочек в белых кудряшках и с круглым розовым личиком, — и тут же вернулась, неся в растопыренных пальцах кружевную красавицу, очень похожую на легкокрылую белую птицу. Знаком велев мне сесть, она ловким движением прикрепила ее к моей голове, немного поколдовала и, сказав «оп!», повернула меня лицом к зеркалу.

В двенадцать с коробкой в руке я уже была дома. В прихожей — белые пионы. Запах цветов, кажется, наполняет всю квартиру. И еще что-то необычное. Как бы это определить? А вот как: все залито радостью. «Матильда уже звонила, — говорит бабушка. — Она считает, что шляпа — шедевр. Не перехвасталась?» — «Кажется, нет». — «Отлично. Иди одевайся. Через сорок минут мы ждем тебя в столовой». Открыв к себе дверь, я не сразу узнаю комнату. Тахта, переехавшая из маминой комнаты, накрыта чем-то коричнево-золотистым, шторы на окнах — из той же ткани. На туалете бронзовые безделушки. Я знаю их с детства, но они всегда стояли под стеклом и «ждали своего часа», а теперь словно улыбаются, приветствуя его. Письменный стол я освободила еще вчера — теперь это будет рабочее место Кирилла. А над столом, на стене, кинжальчики разных размеров и формы, в ножнах и без, то есть вся знаменитая коллекция холодного оружия. «Ну как. Нравится?» — спрашивает Манюся. «Поскольку это теперь отчасти кабинет Кирилла, думаю, место дамасской стали именно здесь», — улыбается бабушка.

Из столовой несутся веселые голоса. Отчетливо слышен бас Бориса Алексеевича, меццо-сопрано Ольги Артемьевны, рассыпчатый девичий смех Елизаветы Степановны Крафт. Мой белый костюм аккуратно выложен на тахте. Они обо всем позаботились, все приготовили. Я невольно зажмуриваюсь. Годы, как календарные листики, вальсом кружатся перед глазами. Девочка в белой шубке с туго завязанным голубым шарфом, та же девочка, но постарше, старательная, с аккуратными косами, а вот она уже выросла, губы кривятся от иронической полуулыбки. Улыбаться труднее, труднее, труднее. В отчаянии она сжимает голову, которая вот-вот треснет, как переспелый арбуз: «Мне больше не выдержать, нет, мне больше не выдержать». «Катя, поди-к сюда». — «Сейчас, Феня». И со всех ног прочь от этих видений. С чего они вдруг обступили? Ведь сегодня цветы, радость, праздник.

В кухне отчетливо ощутимая передышка. Намытые овощи сложены горками, мясо разделано, свадебный торт остывает на подоконнике, соус, который Феня вслед за Анной Филипповной называет «пике», готов и ждет рыбы, которая медленно поспевает в духовке. Григорьевна, очень довольная, щеки и розы на фартуке одного цвета, сидит у стола, отдыхая. «Ну, Катерина, — говорит Феня (Григорьевна, как болванчик, кивает на каждое слово), — ты думай, что хочешь, а я тебя по-христиански благословлю. Мать твою без иконы замуж выдали, вот оно вкривь да вкось и пошло, у тебя хоть пусть лучше все будет. Так что иди сюда. Я тебя от пеленок растила — греха не будет». Она снимает со стены образ, и я — будто ждала этого — становлюсь перед ней на колени. Все это из той же сферы немыслимого, как в одночасье преображенная комната или волшебным образом изменившая меня птица-шляпа с белыми крыльями. Фенины руки с иконой вершат надо мной ритуал, и он так же сложен и непонятен, как тот, что вершила модистка Матильда Романовна. «Ну, дай Бог, Катенька, счастья», — говорит мне Григорьевна. — «Я ведь и папу и маму знала, и тебя-кроху чуть ли не каждый день видела». Григорьевна всхлипывает — еще один ритуал, в который они меня пеленают. «Катя, поторопись», — говорит бабушка из-за двери, и я понимаю, что ей отлично известно, что здесь происходит, но она слышать не хочет об этих глупостях и в то же время считает, что сегодня каждый — и, разумеется, Феня тоже — должен иметь свою долю утех. Я бегу в ванную, а оттуда стремглав к себе. Колготки, крючки, молнии. А что делать с перчатками? Левую на руку, правую — пока нет. Шляпа. Я медленно подхожу к зеркалу и надеваю ее уверенным, будто годами отработанным движением. Приподняв бровь, улыбаюсь своему отражению, и оно снисходительно улыбается мне в ответ. «Катя, мы тебя ждем!» — «Иду!»

Дверь столовой открыта. И я вижу их сразу всех. На столе белая скатерть. Посередине — блюдо с клубникой. В ведерке бутылка шампанского. Возле нее застыл Саша. Он в темно-сером костюме, но вовсе не кажется, как всегда, серым. В нем что-то новое. Побледнел? Потемнели глаза? Сегодня все необычно. Сияющий молодой Борис Алексеевич делает шаг мне навстречу: «Мадам! — говорит он — Мадам!» — «Боря, рано! Ведь ты еще только ведешь ее под венец». Все смеются. «Катенька! — Ольга Артемьевна прижимает к глазам платочек. — Как радовались бы сейчас Паша и Рика! Господи, почему же я плачу? Это против всех правил!» — «Правило только одно, — весело говорит бабушка. — Жених не должен присутствовать перед свадьбой в доме невесты. И это правило мы соблюли». — «Ну что ж, пьем по бокалу за счастье невесты — и в путь», — торжественно провозглашает Борис Алексеевич. Он делает Саше знак — и пробка летит в потолок. «Ура!» — кричит Ольга Артемьевна. Я осторожно беру бокал в руку. Цзинь! цзинь! цзинь! «Ты сейчас очень похожа на Катюшу-старшую году этак в тридцать четвертом, тридцать пятом. А она была изумительна», — шепчет мне дядя Боря. «Катенька, я поздравляю тебя. Я так счастлива. Но поехать с тобой не могу. Ты простишь меня, девочка? Да, простишь?» — «Манюся, голубчик», — говорю я, и слезы кипят на ресницах. Зачем? за что? — стучит кто-то в висках.