Вечером — с Леной на «Вишневый сад». Встречаю Аллочку, дочку Марины Сергеевны, и выясняю, что сосватанная мною переводчица в конце концов справилась и никто на меня не в претензии. Чувствую явное — несоразмерное опасениям — облегчение.

После концерта, дома, благодушный Антон и общий вечерний чай.

Может быть, этот удачный день выдаст еще один подарок?

Сажусь за перевод, но заклинивает мгновенно. И намертво.

Завтрак с Леной (весело и приятно). Вымыв посуду, она уходит до обеда, а я — прилив сил! — возвращаюсь к своим «Страстям». Выкидываю раздражавший кусок, легко и без колебаний навожу мостик, но потом снова начинаю буксовать. А ведь должно литься как песня. Читаю вслух. Исправляю с голоса. Точит мысль, что ошибка была заложена в самом начале. Эта история, скорее всего, повесть, а я ее обтесываю как рассказ. И в результате пот ручьем, а конца не видно. У Вампилова есть персонаж, музыкант Сарафанов. Вот уже много лет он пишет какое-то произведение, но так и не сдвинулся с первой страницы. Несколько раз перебирался на вторую, но потом снова возвращался и правил начало. Может быть, так и надо работать, говорит (в скобках) Вампилов. Вздох. И все-таки… Что «все-таки»?

Решив дать себе отдых, открываю почтовый ящик. Там замечательное письмо от Нины (оно подбадривает, но и сбивает, уводя в сторону реальной жизни). Понимая, что к «Страстям» лучше не возвращаться (только напорчу), пишу письмо Асе и кидаю его на дискету, чтобы Антон отпечатал у себя в конторе. Заодно попрошу его тиснуть и три рассказа из «Полетов и проводов»: пусть «книжка» лежит готовой к показу.

Звонит Дима. Завтра оставит на вахте две книги Lafcadio Hearn’a. Будем надеяться, что опусы восторженного греко-англо-американца послужат во благо моему переводу. Сдать бы уже! Сдать — и освободиться.

Снова и снова роюсь в папках. Бумаге доверяю больше, чем светящемуся экрану.

Может, оставить на время «Клюева» и вернуться к «Дню именин»? Или встряхнуть еще раз «Корзинку с яблоками»?

Как и вчера, приятный завтрак с Леной. Но ее заявление «мне теперь нужно по делам» встречаю с удовлетворением. Быстро же я притомилась.

Долго, но почти без усталости сижу над переводом. В какой-то момент вспоминаю, что собиралась в Публичку — за Hearn’ом.

Забрав его, иду пешком до Техноложки. На Сенном рынке покупаю Антону носки (уже в момент покупки вижу, что подсовывают не те, но сказать это вслух не решаюсь). Доехав до дому, запасаюсь продуктами и вдруг обнаруживаю, что в нашем «Татрусе» открылся чулочно-галантерейный отдел. Как удачно! Плачу сорок пять рублей — и становлюсь обладательницей трех пар хлопковых черных носков правильного (!) размера.

Возвращаюсь — и словно бы получив толчок в спину, немедленно открываю «Клюева». Переваливаю через два трудных места, но обнаруживается, что есть и другие шероховатости. Изо всех сил пытаюсь закончить, чтобы отправить Нине к 16-му, ее дню рождения. В трех дюймах от финиша все же скисаю.

В 1895 году, прочитав в рукописи новые рассказы Авиловой, Чехов писал ей: «Вы отяжелели, или, выражаясь вульгарно, отсырели…».

Пожалуй, похоже. Но ничего, попробую высохнуть.

Не утро, а красота. Бодро села к компьютеру, но сразу же позвонил Бреслер. Через час — снова Потом еще раз. Становится ясно, что спастись можно одним лишь способом: пригласив его прийти вечером. Кинула приглашение как кость и получила в награду блаженную тишину.

Когда пробило семь, а рассказ все еще не готов был сойти со стапелей, отправила поздравление без пристегнутого подарка и едва выключила компьютер, как в дверь позвонили. Разумеется, Бреслер. Бледен, торжествен, мертво зациклен на теме «люблю-ненавижу Марьяну» и поэтому скучен невыносимо. Но так как во времена Кости Шадрина я тоже надоедала всем разговорами о «люблю-ненавижу», совесть требует быть терпеливой. Чтобы не озвереть и не удавить престарелого Вертера, попробовала расширить тему до «Знаменитых любовных историй разных времен и народов». Удалось, но процентов на сорок.

Вставала, садилась, снова вставала. Словоохотливость влюбленных, говорящих о своем предмете, неиссякаема, как всем известно, в любом возрасте. И когда Бреслер наконец уходит, я с удивлением чувствую, как болят скулы. Необъяснимо с точки зрения физиологии, но, в общем, понятно: сочувствовала всерьез.

«Очень устали?» — спрашивает Лена и встает к раковине мыть посуду.

Долго взвешиваю, идти с Леной на выставку «Портрет XX века» или попробовать взяться за «День именин». Страх, что рассказ окажется насквозь проеденным молью, склоняет чашу весов в пользу живописи. Поднимаемся на второй этаж и сразу «до боли родное»: Бакст, Сомов, Гончарова, Фальк (перечислять имена — и то праздник) — физически возвращает к давним походам, юношеской нетерпеливости, стройности.

То медленно, то ускоряя шаг иду по залам. Калейдоскопом мелькают воспоминания. Голова чуть плывет. Ощущение легкости бытия не только выносимо, но и дарит счастье. Захлебываюсь, обрушивая на Лену эмоции, факты, теории. Жестикулирую, распахиваю руки и вдруг с ужасом замечаю неподалеку знакомую элегантную пару: почтенно седоватый Кулис, а рядом Елена Вадимовна — хорошо сохранившаяся, породистая, холеная. Единственное желание — немедленно провалиться сквозь пол и вернуть время на десять минут назад: стереть все только что сказанное. Ведь, наверно, они меня слышали! А плела я какую-то чушь, да еще и с восторженностью подростка. И все было как в прошлый раз.

Тогда, на Луврской выставке в Эрмитаже, я тоже бурно делилась восторгами в теснившейся перед картинами группе зрителей и вдруг обратила внимание на стоявшую впереди блондинку. Спортивная, молодая, руки в карманах широкой юбки, затылок танцует. Бах! Да ведь это Елена Вадимовна Спрятаться? Поздороваться? Но, похоже, она не одна, а с этим вот низеньким, в пышной шапке дыбом стоящих волос. Смешной человечек. «Как, вы не знаете Кулиса? — сказал кто-то чуть позже. — Он очень хороший поэт и прекрасный филолог». То, что они супружеская пара, узнала еще позже. И вот прошло двадцать лет, на их лицах — печать благородных «трудов и дней», а я так и осталась нелепо безвозрастной, непонятно где обретающейся особой, которую деликатный редактор Елена Вадимовна тактично и ловко отвадила от посещений «Прометея», а заодно и всех других редакций.