Хлынувшая из горла кровь всего лишь добавила грязи моим многострадальным джинсам, в то время как струя из-под вонзившегося в сердце осинового кола брызнула прямо в лицо священнику. Вот тут-то я и убедился в силе воли отца Никодима: он широко раскрыл рот, собираясь выругаться, но сдержался, осенил себя крёстным знамением, а затем, преклонив колени, начал произносить молитвы, не потрудившись даже утереться.

Совершенно обессиленный, я присел на гроб. Сэр Галахад немедленно вскочил мне на колени, но мои джинсы оскорбили его эстетические чувства. Брезгливо потряхивая лапами, он перебрался мне на плечо, где изобразил трактор, урча мне прямо в ухо. Урчание его звучало самодовольно и умиротворяюще. Кот выражал мне своё одобрение, одновременно успокаивая мои расшатавшиеся нервы. Мудрый и чуткий зверь! Почему на жизненном пути мне не встретился человек, хотя бы отдалённо походивший на сэра Галахада?

А день клонился к вечеру. Ещё раз тщательно осмотрев холм, мы стали собираться в обратный путь. Отец Никодим кряхтел и постанывал, я грязно ругался шёпотом, надеясь, что Настя меня не услышит. Мне казалось, что тело моё превратилось в один огромный синяк. Любое движение отзывалось ноющей болью, перед глазами плавали разноцветные круги, а в ушах стоял гул, напоминающий мне оживлённый аэропорт европейского масштаба. Слабодушно я начал мечтать о том, чтобы меня бросили здесь рядом с разделанными упырями. Но ответственность за скотину и сочувствие к Насте заставили меня сесть за баранку лендровера.

Вернувшись в село, мы не позволили себе расслабиться. Наскоро поужинав и переодевшись, мы распределили время ночного дежурства. Поскольку моя очередь оказалась только второй, я без колебаний рухнул на спальный мешок, сразу же провалившись в тяжёлый и глубокий сон.

Пробуждение было безрадостным. К навязчивой мускульной боли добавилась тяжесть в голове и сухость во рту. Глотнув из термоса кофе, я отправился в обход. Ни один из моих зверей не пожелал составить мне компанию. Я вышел на крыльцо и послушал мирный стрёкот сверчка, потом поднялся на чердак, откуда с помощью прибора ночного видения внимательно осмотрел опушку леса. Всё выглядело мирным и спокойным. Распахнув ставни слухового окна, я потревожил примостившегося на крыше Корвина. Ощущение безопасности казалось непривычно неправдоподобным.

Я спустился вниз, вышел на крыльцо и занялся своей трубкой. Огромное безоблачное небо, на котором ярко сияли звёзды, а под ним – мёртвое село, последний обитатель коего, отец Никодим, мирно спал в своей постели, наводили меня на философские размышления о вечности природы и скоротечности человеческой жизни, если только человек не выбирает себе участи вампира…

Я задержался в Болотове ещё на несколько дней. Мне хотелось убедиться в том, что село действительно очищено и можно не бояться рецидивов. Кроме того, следовало уладить ряд формальностей с местными властями. Как ни поверни, но столь быстрое исчезновение практически всех сельских жителей не могло не вызвать вполне естественных для такой ситуации вопросов. На вопросы мы отвечали вежливо и скорбно, всемерно изъявляя полную готовность помочь установлению истины. Следствие закончилось удивительно быстро, чему явно помогли мои связи и вмешательство церковного начальства, давшего отцу Никодиму самые лестные характеристики.

Кстати, сам отец Никодим развил бурную деятельность, стремясь возродить Болотово. Он заявил, что намерен остаться в селе. Вполне понятно изумление всех, кому он излагал свои пожелания о продолжении служб в болотовском храме. Но на все недоумённые вопросы отец Никодим лишь хитро улыбался и похлопывал по старенькому портфелю, в котором лежали черновики каких-то писем. Мне же он объяснил, что заручившись поддержкой церковного и светского начальства, предложил заселить Болотово беженцами, лишёнными крова и скарба в бывших братских республиках.

Я не слишком поверил в успех его начинания, но оказался неправ. Ещё до моего отъезда в Болотово приехало несколько семей. Самое интересное заключалось в том, что это были совсем не беженцы, а отставные офицеры, которым надоело мотаться по гарнизонным общежитиям и выслушивать бесконечные обещания выплатить им положенное материальное и денежное довольствие.

Отец Никодим радостно потирал руки, вводя новоприбывших в права владения наследством упырей и волколаков. К моей радости, в селе завелась скотина. На дворах забрехали собаки, веселя жидкостью своих голосов моего Патрика, а по улицам села побрели задумчивые козы, выщипывая из кюветов сочную травку. Жизнь возвращалась в некогда проклятое село. Настало время и мне возвращаться домой.

Надо заметить, что все эти дни я почти не видел Настю. Вначале она взялась помогать отцу Никодиму, приняв на себя обязанности его референта, а затем, когда в Болотово приехали переселенцы, начала обустраивать одно семейство в доме Фрола Ипатьевича, который вполне официально отписала им в полное пользование как единственная законная наследница всего движимого и недвижимого имущества незадачливого волколака. Семейство это состояло главным образом из пяти отчаянных сорванцов в возрасте от трёх до двенадцати лет, никогда не слышавших о той самой дисциплине, которую их папаша насаждал среди менее везучих чудо-богатырей, имевших несчастье оказаться в его роте.

Поскольку маленькие негодяи постоянно стремились напакостить моему зверью (они искренне верили, что ухватив за хвост сэра Галахада или запихнув палку в глотку Патрику, доставят тем самым им неизъяснимое наслаждение), я держался подальше от дома Фрола Ипатьевича и от Насти, за которой «золотая рота» капитана Блинова бегала постоянно, если не в полном составе, то в лице её худших представителей, на радостных лицах коих я явственно читал затаённую тягу к уголовной романтике.

Короче говоря, в Болотове становилось шумно и скучно. Утром я люблю поспать подольше, но колокольный звон, которому отец Никодим отдавался с редким самозабвением, способен был не только поднять с постели умирающего, но и превратить совершенно здорового человека в неврастеника. Итак, я начал паковать чемоданы.